— И еще одна просьба: не причиняй вреда экзаменаторше, — добавил Асадолла-мирза, смеясь, — я хочу, чтобы она и тебе устроила выпускные экзамены, научила бы тебя, паршивца, что Сан-Франциско — распрекрасное местечко, а Лос-Анджелес — еще лучше.
— До свидания, дядя Асадолла.
— До свидания, противник Сан-Франциско!
— Разрешите? Йаллах![37] Салам алейкум.
Дверь класса распахнулась, и вошел Маш-Касем. Я и прочие ученики, опешив, переводили взгляд с него на учителя. У нашего математика был на редкость дурной, злобный характер. Даже школьному инспектору не разрешалось во время урока входить в класс. Прищурившись, учитель через очки в черной оправе уставился на вошедшего. Ребята, которые его ужасно боялись, замерли от страха. О моем состоянии нечего и говорить.
Маш-Касем, невозмутимо оглядев учеников, опять обратился к учителю:
— Я поздоровался… С давних пор говорили, что по шариату[38] привет — желателен, ответ обязателен! В этой комнате человек пятьдесят сидят… Я вхожу, здороваюсь — никто не отвечает.
Учитель хрипло спросил:
— Кто вы такой?
— Маш-Касем, с вашего позволения. Я «салам» сказал.
— Кто вам разрешил входить в класс во время урока?
— Ей-богу, зачем врать? До могилы-то… Я спросил «Разрешите?» — а вы не сказали, что не разрешаете. Вот я и вошел. А еще я поздоровался. Может, с божьей помощью, вы соберетесь с духом хоть как-нибудь мне ответить.
— Алейкум салам! — проговорил учитель, явно рассерженный. — Ну, кто тебе нужен? Зачем ты сюда явился?
Маш-Касем показал на меня пальцем — я, сидя за своей партой во втором ряду, прямо помертвел от страха — и произнес:
— Я слуга дяди вон того барчука. Отцу его вдруг худо стало, меня послали забрать барчука домой.
С этими словами Маш-Касем подмигнул мне, да так, что все ребята видели, только учитель, к счастью, ничего не заметил.
Учитель перестал морщиться. Знаком приказав мне встать, он спросил:
— Разве твой отец чем-то болен?
— Мой отец… то есть, нет… я…
— С чего же он вдруг заболел? — повернулся учитель к Маш-Касему.
— Я и сам не понимаю, ей-богу. Сидел вот так, курил свой кальян, а потом вроде бы подавился чем… Завертелся на месте, вскрикнул и упал…
Маш-Касем опять весьма неосторожно подмигнул, но учитель и на этот раз ничего не заметил.
— Ладно, отправляйся домой. А вы, пожалуйста, в другой раз так не врывайтесь в класс!
Я поспешно собрал свои книжки, но, когда с портфелем в руке направился к дверям, учитель окликнул меня:
— Постой-ка! В среду у другого ученика мать вдруг захворала — тоже приходили за ним… А может, ты просто урок не выучил, провести меня вздумал? Ну-ка, ступай к доске!
Маш-Касем хотел возразить, но я сделал ему знак молчать. Учитель велел мне решить у доски задачку. Но мне в голову не лезла никакая математика: я был уверен, что у Маш-Касема появились новые сведения насчет экзамена Пури. Ведь я сам умолял его прийти за мной в школу, если ему в мое отсутствие что-нибудь станет известно. Естественно, задачка у меня не получилась.
— Я так и знал! — заорал учитель. — Ну-ка, дуралей, пиши: (a + b)2 = a2 + 2ab + b2. Вот и вся задача!
— Извините, господин учитель… Я… я совсем растерялся… Очень за отца волнуюсь, не могу ничего сообразить.
— Удивительное дело! Подойди сюда. Ближе, ближе! Я тебя выведу на чистую воду!
Дрожа от страха, я подошел к нему, и он влепил мне такую пощечину, что у меня в ушах зазвенело. Я прижал руку к лицу, опустил голову, но тут вдруг Маш-Касем выступил вперед и закричал:
— Вы почему чужих детей бьете? Видать, только про уроки свои помните, а про отца родного забыли?
— Не лезь не в свое дело, пошел отсюда!
— Как это не в свое? Я знать желаю, это что — школа или лавка мясника Ширали? Вы еще секач сюда принесите, вылитый Ширали будете…
Я хотел крикнуть, остановить Маш-Касема, но слова застряли у меня в горле. Учитель побледнел от злости, у него задрожал подбородок, когда он прорычал:
— Эй, кто-нибудь, сходите за Хадж-Исмаилом, чтобы он выкинул вон этого грубияна!
— Да я и сам уйду, — сердито сказал Маш-Касем, — будьте спокойны, здесь не останусь… Мы, слава богу, в школах не обучались, к таким делам не привыкли… У меня, господи прости, был один земляк в Гиясабаде…
— Вон!! — взревел учитель, так что стекла зазвенели.
Я схватил Маш-Касема за руку и изо всех сил потащил его из класса. Минуту спустя, усадив его на багажник моего велосипеда, я уже катил по направлению к дому.
— Ну, Маш-Касем, подвел ты меня… Теперь, этот учитель с меня три шкуры спустит! Давай говори, что случилось?
Маш-Касем, хорошенько ухватившись за велосипедное седло, изрек:
— От таких вот учителей и бегут ученики к сброду всякому, отребью безродному, слоняются с ними по улицам с утра до ночи.
— Да говори же, что случилось?
