Все сурово поглядели на Маш-Касема, и он сник. Шамсали-мирза взял бумагу, перо, и Дустали-хан приступил к изложению своей воли. Дом, лавки и все земли, тщательно перечисленные, он передавал жене. А под конец со стоном добавил:
— Да, я еще забыл про именье Махмудабад… Напиши: а также поместье Махмудабад со всеми каналами оросительными завещаю моей супруге…
Азиз ос-Салтане опять ударила себя по лицу:
— Увы, не доведется больше Азиз любоваться Махмудабадом!.. А что, этот караван-сарай в Махмудабаде тоже твой?
— Да… Впиши и караван-сарай тоже.
Асадолла-мирза не мог сдержаться:
— Про овец не забудь!
— Искорени, господь, весь род овечий, — рыдая, возразила Азиз ос-Салтане. — Он овец прошлый год продал.
Дустали-хан проглотил слюну и сказал:
— А теперь… теперь дай я подпишу. И вы подпишите внизу… все… все подпишите.
Шамсали-мирза поднес ему бумагу, подал перо, но рука Дустали-хана была недвижима. Со стоном он выговорил:
— О господи! Господи, дай мне силу подписать это. Подымите меня… Выпростайте руку из-под одеяла.
Шамсали-мирза слегка приподнял Дустали за плечи и вытащил наружу его руку, но она, как неживая, упала. Дустали-хан, словно из последних сил вскричал:
— Господи боже! Господи, руку мою… руку…
— Дорогой, дай я помогу тебе! — засуетилась Азиз ос-Салтане.
Тут Асадолла-мирза опять не выдержал:
— Моменто! Даже если сам он поправится, правая рука все равно действовать не будет. Бедняжка! Да, совершенно ясно: пуля попала в седалищный нерв, и ему парализовало правую руку. С научной точки зрения, связь седалища с правой рукой совершенно неоспорима!
Дустали-хан хотел что-то ответить ему, но потом вроде раздумал. Он попытался приподняться, но только вскрикнул, теряя сознание, упал обратно на постель, и глаза его закрылись.
Отец, который до того времени молчал, раздраженно процедил:
— Напрасно вы его мучаете. Дайте же бедняге отдохнуть!
Дядюшка бросил на него злобный взгляд и резко ответил:
— Прошу вас не вмешиваться!
Я не понял, чем была вызвана подобная резкость, может быть, дядюшка просто устал. Но отца это неуместное замечание очень рассердило.
— Во всяком случае, от нас здесь пользы не будет, я пошел! — объявил он. И с весьма недовольным видом удалился из комнаты.
После минутного молчания дядюшка сказал:
— Лучше сейчас оставить больного одного. Пусть только ханум подежурит около него, а Гамар мы уложим у себя.
Когда мы закрыли за собой дверь импровизированной палаты, Асадолла-мирза знаком подозвал меня. Расхаживая по саду, я пересказал князю разговор Дустали-хана с доктором, Асадолла-мирза покачал головой:
— Просто проклятье какое-то! Того и гляди, опять разгорится ссора. Видал, сколько раз сегодня дядюшка кидался на твоего отца? Да и тот в ответ так и загорался злобой. Ничуть не сомневаюсь, что завтра на голову нашего старика свалится еще какая-нибудь беда. Ты-то сам заметил?
— Конечно. Он каждый раз, когда к отцу обращался, родословную поминал.
— Вот и сейчас только — опять его оборвал…
— Я тоже очень беспокоюсь, дядя Асадолла. Боюсь, снова начнется склока.
— Считай, что уже началась, только пока наружу не вышла. Если бы не история с Гамар, твой отец с самого начала не смолчал бы. Ну, в самом деле, разве не смешно: твердят о своем происхождении, как будто ведут начало от Габсбургской династии. Ладно, если сумеешь, обязательно стяни у отца дядюшкино письмо к Гитлеру.
— Пока ничего не получается. Он, наверно, положил его в ящик письменного стола, а ящик запирается.
Асадолла-мирза на некоторое время задумался, потом глаза его блеснули:
— По-моему, есть один способ… Кажется, завтра мне придется смыться с работы. А ты утречком загляни-ка ко мне.
На следующее утро я зашел к Асадолла-мирзе, и мы вместе с ним отправились в сторону, противоположную нашему дому. Но не пройдя и двух кварталов, князь остановился перед уличным чистильщиком и пожелал, чтобы тот навел глянец на его ботинки. Я молча ожидал конца этой процедуры, а Асадолла-мирза тем временем завел разговор с чистильщиком — молодым, ловким пареньком, принявшись расспрашивать того, как живет, как идут дела. Мне оставалось только удивляться, с чего это он вспомнил про ботинки — при всех наших заботах.
— Не думаю, чтобы у тебя на этом месте было много клиентов, — говорил Асадолла-мирза. — Отчего бы тебе не перейти вон на ту зеленую тенистую улицу? Мы все там ходим…
— Эх, господин хороший, заработок человеку бог посылает, а коли нет на то божьей воли, куда ни пойди — всё одно.
— Моменто, как это все одно? Если бы ты устроился поближе, я бы сам дважды в день чистил у тебя обувь, все домашние и соседи — тоже, да еще несли бы тебе починку мелкую.
И Асадолла-мирза стал приводить множество доводов в доказательство того, что доходы чистильщика, если он расположится напротив нашего дома, увеличатся вдвое.
Тут чистильщик воодушевился и пообещал, что после обеда переберется на нашу улицу, где такие раскидистые деревья, и разложит свое хозяйство прямо против садовой калитки.
Асадолла-мирза добавил к положенной плате еще чаевые, и мы повернули назад. Предугадывая мой вопрос, он объяснил:
