На первой репетиции я потерялся – я танцую со знаменитой «Татой», со знаменитой Карсавиной! – и с первого же дня юношески коленопреклоненно (мне только что исполнился двадцать один год), восторженно влюбился в свою партнершу. Карсавина очень хвалит меня, очень нежна и мила со мною – Сергей Павлович в восторге. Наступает премьера «Ромео и Джульетты». Я танцую с большим подъемом, летаю по сцене – и во мне что-то летает и поет внутри, сам чувствую, что танцую хорошо. Успех громадный – аплодисменты, цветы, масса цветов, в том числе от Сергея Павловича, и прекрасные розы с очень милой запиской от Тамары Платоновны («Самые сердечные пожелания блестящего успеха. Тамара Карсавина»). Я отношу цветы Карсавиной к себе в комнату, возвращаюсь в театр подождать Таточку, чтобы проводить ее на ужин после премьеры. Жду ее – появляется Сергей Павлович:
– Что ты здесь делаешь?
– Жду Тамару Платоновну.
Сергей Павлович ничего не говорит и уходит в ресторан раздраженный, злобно нахмуренный; я чувствую, что у него испорчено настроение. Через пять минут выходит Карсавина, мы все вместе ужинаем, я провожаю ее и в радостном, легком настроении – после такого большого успеха премьеры – прихожу в свой номер. Смотрю – на столе нет моих роз, моих карсавинских роз. Открываю окно, перегибаюсь – карсавинские розы валяются на дворе. Во мне защемило и закипело все от обиды: неужели Сергей Павлович выбросил розы мои, розы моего триумфа? И, новый Ромео, я наскоро сплетаю лестницу из полотенец и делаю первый шаг в пропасть… В это время вихрем влетает в мою комнату Сергей Павлович, за волосы хватает меня и вытягивает в комнату. Феноменальный скандал, от которого весь отель просыпается.
Вне себя, взбешенный, Дягилев кричит:
– Что за безобразие вы устраиваете в моей труппе! Я не допущу, чтобы из моего театра устраивали вертеп, и выгоню в шею всех этих… которые на глазах у всех вешаются на шею моим танцорам. Хорош и ты, «первый танцор», раскисший от женской улыбочки. Я и ее и тебя выгоню из моего театра…
Сергей Павлович хлопает дверями с такой силой, что содрогаются двери во всем коридоре, и так же стремительно вылетает из комнаты.
На следующее утро просыпаюсь и слышу разговор в смежной комнате: мой постоянный старый друг и нянька, мой добрейший и очаровательнейший Павел Георгиевич пришел его «урезонивать» и мирить со мной.
– Я не так виню его, как ее. Он еще слишком неопытный, невинный мальчишка, а потому его нетрудно совратить всякой опытной женщине. Но какова Карсавина! Вот уж я никак не ожидал, чтобы она прельстилась на молодого смазливенького мальчика. А Лифарь и распустил слюни, и влюбился в нее. Ты увидишь, Павка, он всех нас бросит для нее. У них начинается серьезный роман, и ты увидишь, чем это все кончится…
– Какой вздор ты мелешь, Сережа, как будто ты не знаешь нашего Сережу и не знаешь неприступности Карсавиной! Какой роман ты выдумал! Сам же ты хотел, чтобы Карсавина обратила внимание на него, ободрила его и дала ему веру в себя, и, когда Тата так мило, так хорошо признала его и даже прислала ему цветы, – ведь это же очень трогательно! – ты придумываешь Бог знает что и забиваешь себе в голову вещи, которых нет и никогда не может быть.
– И Сережу я прекрасно понимаю, – продолжал спокойно-рассудительно Павел Георгиевич. – Ведь ты подумай, как на него должно было подействовать, что он дошел до самой Карсавиной, до знаменитой Карсавиной, и не только танцует с нею как равный с равной, но еще получает от нее цветы. И я нахожу, что это очень трогательно, что он так дорожит цветами Карсавиной и хотел достать их. И не он, а ты, Сережа, не прав – и тем, что его несправедливо обидел, и всеми этими скандалами, которыми только наталкиваешь его на вещи, о которых он совсем не думает…
Сергей Павлович понемногу утихомирился и позвал меня завтракать в Café de Paris. По дороге он делает укоризненно-печальное лицо и с глубоким вздохом говорит:
– Да, Сережа, дожили мы до того, чего я уж никогда не ожидал от тебя. Ты подумай хорошенько о себе и о своем поведении. Даже такой друг твой, как Павел Георгиевич, твой постоянный защитник, возмущен на этот раз тобою.
Я расхохотался – улыбнулся, мило-мило улыбнулся и сам Сергей Павлович, и мир был сразу заключен.
Пасху мы встречали у Кшесинской, жившей в своем имении на Cap d’Ail’e. К пасхальному столу (какому столу! – с детства я не помню такого царского стола) было приглашено человек сорок. После заутрени в русской церкви в Ментоне все съехались на автомобилях на Cap d’Ail, где всех радушно встречала приветливая хозяйка. Я так усердно «разговлялся» за столом (весь стол был в розах, нарядный, праздничный, радостный), что вино ударило мне в голову, и я так «осмелел», что во время десерта оторвал розу, встал и ко всеобщему удивлению подошел к хозяйке:
– Матильда Феликсовна, разрешите вам поднести розу!
