Дягилев. С Дягилевым полностью

Новый балет Прокофьева – «Блудный сын», либретто которого было закончено в конце октября, и Прокофьев тотчас же принялся за писание нового балета. Результатом завтраков с Мейерхольдом и его ухаживаний за Сергеем Павловичем было предположение устроить общий сезон, о чем мне Дягилев вскоре и написал: «Возможно, что я устрою в Париже с Мейерхольдом общий сезон весною – один день он, один день мы. Сговорились, что в этом сезоне он привезет „Лес” Островского, „Ревизора” и „Великодушного Рогоносца”[331]. Всякая политическая подкладка будет с его стороны абсолютно исключена. Я считаю, что это для всех очень интересно и крайне важно. Убежден, что он талантлив и нужен именно сейчас, завтра будет уже, может быть, поздно (как характерна эта фраза для Дягилева! – С. Л.). Единственный возмущенный – конечно, Валечка, который рвет и мечет против – но что же делать! – такие люди, как он и Павка, – милы, но если их слушать – лучше прямо отправляться на кладбище. Оттого и выходят спектакли Иды как „благотворительный базар” (сказал Челищев) – что она слушает своих Валичек, а талантишка нет через них перескочить…»

28 ноября Сергей Павлович писал о «втором вечере Иды» (так и озаглавлено его письмо) – Ида Рубинштейн продолжала его беспокоить, но уже меньше пугала тем, что может испортить наш сезон:

«Только что вернулся из театра с головной болью от ужаса всего, что видел, и, главное, от Стравинского. Нового в программе был только его балет, со всем остальным не поспели, так что ни Орика, ни Sauguet [Соге] я не увижу, да и вообще пойдут ли они оба – неизвестно. В первом балете – Баха – я сегодня подметил маленькое pas de deux, которое прозевал в первый раз, – танцевали его Николаева и Унгер – это стоит посмотреть! Затем дали балет Игоря. Что это такое, определить трудно – неудачно выбранный Чайковский, нудный и плаксивый, якобы мастерски сделанный Игорем (говорю „якобы”, потому что нахожу звучность серой, а всю фактуру совершенно мертвой). Pas de deux сделано хорошо на чудную тему Чайковского – романс: „Нет, только тот, кто знал свиданья жажду…”, это единственное вместе с кодой жанра „Аполлона” светлое пятно (хотя тема и тут меланхолична). Что происходит на сцене – описать нельзя. Достаточно сказать, что первая картина изображает швейцарские горы, вторая – швейцарскую деревню – праздник с швейцарскими национальными танцами, третья картина – швейцарская мельница и четвертая – опять горы и ледники. Героем балета была Шоллар, которая танцевала огромное pas de deux с Вильтзаком на хореографию если не Петипа, то пастиш[332] на него. У Брони ни одной мысли, ни одного прилично выдуманного движения. Бенуа похож на декорации монте-карловской оперы – его швейцарские виды хуже декораций Бочарова и Ламбина (Григорьев должен их помнить). – Успех, хотя театр был полон, напоминал салон, в котором уважаемое лицо испортило воздух – все делали вид, что ничего такого не заметили, и два раза вызывали Стравинского. Это совершенно мертворожденное дитя, и все наши пожимают плечами, кроме, конечно, Валички, который в „Жар-птице”, когда она была написана, „не нашел музыки”, а здесь находит ее очень интересной, в чем убедил Sauguet, что было нетрудно, так как последний „на службе” у Еврейского балета! К чему все это! Кордебалет на втором спектакле совсем развинтился и не произвел ни одного движения ни вместе, ни в музыку, хотя в нем есть недурные элементы, совсем, однако, незрелые».

И дальше – вдруг – бунтовщическое, анархическое: «У меня все время один вопрос: к чему это? Нет, пусть придут большевики или Наполеон, это все равно, но пусть кто-нибудь взорвет все эти старые бараки, с их публикой, с их рыжими, мнящими себя артистками, с растраченными миллионами и купленными на них композиторами».

Это окончание письма произвело на меня большое впечатление и заставило задуматься: ведь если будут взорваны «все эти старые бараки с их публикой», так, пожалуй, погибнет и Русский балет Дягилева… Ну что ж, Сергею Павловичу останутся его книжки…