Дягилев. С Дягилевым полностью

Дягилев не переставал в первые годы петь дифирамбы Васнецову. Что эти дифирамбы слагались под большим влиянием Философова, – в этом нетрудно убедиться: как только слабеет влияние Философова и усиливается влияние Александра Бенуа, так начинает изменяться и отношение Дягилева к Васнецову. В 1904 году он уже совершенно иначе пишет о своем былом кумире, причем не только не щадит упадок Васнецова, но гораздо сдержаннее оценивает и то прошлое, которое вызывало в нем такие восторги: «Васнецов Киевского собора есть прямое продолжение его же „Каменного века“, здесь он характерен и худо ли, хорошо ли (не так когда-то писал Дягилев о Васнецове! – С. Л.), но дает самого себя, выражает с наибольшей силой свои заветные образы.

В дальнейшем интенсивность его творчества падает, и он доходит до той драмы, при которой мы присутствуем теперь на его выставках.

Боже мой, во что обратился этот благонамеренный и умный мастер!

Хорошо, что на выставках и в объявлениях было усердно разъяснено, что мы должны идти смотреть картины „профессора“ Васнецова, но надо было еще прибавить „академика современной петербургской академии“ Васнецова, „модного иконописца“ и знаменитого „изобразителя мадонн“, – тогда уже не оставалось бы сомнения в ужасной гибели еще одного художника.

Я чтил Васнецова и теперь слишком уважаю значение его в русской живописи, чтобы вспоминать о тех убогих религиозных „васнецовских“ композициях, которые вызвала его усталая фантазия для новых храмов в Дармштадте и Петербурге. Его последняя выставка, повторяю, целая драма.

Зато участие его в „Союзе“ – это уже прямо какое-то недоразумение: еще один „витязь на распутье“, написанный точно за неделю до выставки, совсем никуда негодный, и два жанра, как бы с подписью Владимира Маковского…»

Насколько в первом периоде «Мира искусства» было сильно влияние на Дягилева Философова и роль последнего в журнале, настолько во втором усиливается значение А. Н. Бенуа. Бенуа заставляет Дягилева пересмотреть его отношение к явлениям искусства и художникам, отводит его от литературы к живописи и привлекает его внимание к художественным сокровищам России, к ее архитектурным богатствам и к прелести и значительности древней художественной культуры, сказывающимся и в самых простейших предметах житейского обихода. В то же время Бенуа (а также и Игорь Грабарь) растолковывает и читателям, и самому редактору «Мира искусства» современную живопись и, в частности, французских импрессионистов. На первых порах Дягилев отнесся отрицательно к импрессионизму и в своей первой статье 1898 года писал:

«Я должен оговорить, что мне так же непонятна выставленная Рескиным техника, как и техника современных импрессионистов. Я не выношу той замученности письма, от которой раньше всего пахнет трудом и аккуратностью, так же, как и дикой мазни, под которой просвечивает фокус и небрежность. Про достоинства одной говорят, что ее можно рассматривать в лупу, а как качество во второй выставляют фокусное превращение клякс в предметы при известном удалении»[26].

«Я не выношу… дикой мазни». Вскоре, после того как были написаны эти слова, в «Мире искусства» все больше и больше уделяется места для этой «дикой мазни» и для статей о ней – импрессионистические тенденции становятся столь же значительными и характерными для «Мира искусства», как и его увлечение символизмом, – в этом нельзя не видеть влияния Александра Бенуа.

В 1901 году разгорелась полемика между «Димой» Философовым и «Шурой» Бенуа – полемика, которую можно рассматривать в аспекте борьбы за руководящее влияние в «Мире искусства» и борьбы за влияние на Дягилева. Полемика была вызвана книгой А. Н. Бенуа «История русской живописи в XIX веке». Дягилев не мог отнестись к ней иначе, чем положительно, но указал на ее ошибку, заключавшуюся, по его мнению, в искажении исторической перспективы и в идеологическом догматизме. Дягилев никак не мог принять утверждения Александра Бенуа, что до начала XX века в русской живописи, кроме Венецианова, Иванова и Федотова, ничего не было и что свободное искусство начинается только с Серова, Левитана и Коровина.

«Известно всем, кто когда-либо перелистывал хоть один номер „Мира искусства“, – писал Дягилев, – насколько я люблю и с каким уважением отношусь и к Серову, и к Коровину, и к Левитану, но для того, чтобы утверждать, что в конце 80-х годов „вся дорога в техническом отношении, – и в смысле красок, и в смысле живописи и света – была пройдена“ и „все, что требовалось для свободного и непринужденного творчества, было найдено“, – для того, чтобы заявить это – надо превратиться в нового Стасова с его прямолинейной самоуверенностью. У Стасова русская живопись началась с Верещагина, Крамского и Шишкина и вообще с истории передвижников, у Бенуа – она начинается с Серова, Коровина и Левитана, или с возникновения „Мира искусства“…»