Последнее именуется дружественным из-за того дружественного, кое в полную противоположность остальному оказывается истинно дружественным, дружественным по самой своей природе: ведь остальное для нас дружественно по причине враждебного; если же враждебное исчезает, оно, по-видимому, не будет больше нам дружественным.
– По крайней мере, – сказал Менексен, – если верить сказанному сейчас.
– Но, – спросил я, – во имя Зевса, если зло погибнет, исчезнут ли также голод и жажда или другие подобные вещи? Или, коль скоро существуют люди и другие живые существа, голод останется, хотя он и не будет вредоносным? Также и жажда и другие вожделения не будут больше злом, ибо ведь зло погибло? Или вообще вопрос о том, что тогда будет или чего не будет, смехотворен? Кому ж это может быть ведомо? Однако одно мы знаем, а именно что в настоящее время голодающий человек может испытывать и урон и пользу. Не так ли?
– Разумеется.
– Значит, и терпящий жажду или испытывающий другие подобные вожделения может иногда испытывать их с пользой для себя, иногда – во вред, а иногда и не так и не этак?
– Несомненно.
– Что ж, если зло погибнет, следует ли из этого, что вместе с ним должно погибнуть и то, что не является злом?
– Вовсе нет.
– Значит, вожделения, кои ни хороши и ни дурны, останутся и тогда, когда погибнет зло?
– Очевидно.
– Так вот, возможно ли, испытывая к чему-либо вожделение и страсть, не любить то, что вызывает эти страстные вожделения?
– Мне кажется, нет.
– Значит, и после исчезновения зла останется что-то дружественное?
– Да.
– Но ведь если зло – причина того, что нечто является дружественным, то после его гибели ничто не может быть дружественным чему-то другому. Коль скоро причина погибла, не может продолжать существование то, чему она служила причиной.
– Ты прав.
– А разве мы не признали, что дружественное дружественно чему-то и по какой-то причине? Мы ведь считали тогда, что причина эта – зло, и именно по причине зла то, что и не хорошо и не плохо, дружественно хорошему.
– Это правда.
– А вот теперь, похоже, обнаруживается какая-то иная причина взаимной дружбы.
– Да, похоже, что так.
– Значит, и в самом деле, как мы говорили недавно, вожделение есть причина дружбы, и вожделеющее дружественно тому, к чему оно вожделеет, и тогда, когда оно вожделеет, а то, что мы прежде говорили относительно дружественного, оказывается вздором – словно поэма, изобилующая длиннотами?
– Это возможно.
– Однако вожделеющее вожделеет к тому, в чем оно нуждается[33]. Не так ли?
– Да.
– Значит, нуждающееся дружественно тому, в чем оно нуждается?
– Мне так кажется.
– Нуждается же оно в том, чего оно каким-то образом лишено?
– Как же иначе?
– Итак, Менсксен и Лисид, похоже, что любовь, дружба и вожделение оказываются чем-то внутренне нам присущим[34].
Они с этим согласились.
– Значит, коль скоро вы между собою друзья, вы по своей природе друг другу родственны.
– Да, несомненно! – воскликнули они в один голос.
– И если, мальчики, – сказал я, – кто-либо из двух вожделеет к другому или любит его, то, следовательно, он не вожделел, не любил бы его и не испытывал бы к нему дружеского чувства, если бы не был каким-то образом родствен любимому – душою ли или неким свойством, привычкой либо особенностью души.
– Несомненно, – отозвался Менексен; Лисид же промолчал.
– Далее, – заметил я, – мы, естественно, должны любить родственное нам по своей природе.
– Да, это естественно, – сказал Менексен.
– А посему подлинно любящему, а не делающему вид, что он любит, любимец должен отвечать любовью. На это Лисид и Менексен едва кивнули, Гиппотал же от радости то бледнел, то краснел.
А я, желая пересмотреть сказанное заново, говорю:
– Если нечто родственное отлично от подобного, то, как мне кажется, Лисид и Менексен, мы говорим дело относительно дружбы. Если же подобное и родственное – одно и тоже, нелегко нам будет отбросить наше прежнее рассуждение, ибо тогда окажется, что подобное подобному вовсе не бесполезно в силу своей подобности; и уж совсем чистым вздором выглядело бы допущение, будто бесполезное дружественно. Итак, не желаете ли вы, – продолжал я, – поскольку мы уже почти пьяны от слов, согласиться с утверждением, что родственное чем-то отлично от подобного?
– Конечно, желаем.
– Не предположим ли мы также, что благо родственно всему, зло же, наоборот, чуждо? Или что зло родственно злу, благо – благу, а то, что не есть ни благо ни зло, – тому, что не есть ни благо ни зло?
Они согласились с каждым из членов этого положения.
– Итак, мальчики, – сказал я, – мы снова впали в то недоразумение относительно дружбы, которое отбросили раньше: получается, что несправедливый человек несправедливому и дурной дурному будет таким же другом, как хороший человек хорошему.
– Похоже, что так, – откликнулся Менексен.
– Далее, если мы утверждаем, что благое и родственное тождественны[35], разве это не то же самое, что сказать: только хороший человек – друг хорошему?
– Конечно, то же самое.
– Однако припоминаете ли вы, что и по этому пункту мы, как нам казалось, себя опровергли?
