Ион. Ты правду говоришь. По крайней мере меня с этой стороны искусство занимало весьма много, и я думаю, что могу превосходнее всех беседовать об Омире; так что ни Митродор лампсакский, ни Стизимврот фасийский, ни Главкон[391], и вообще, никто из людей, когда-либо существовавших, не в состоянии высказать мыслей Омира столь многих и столь прекрасных, какие высказываю я.
Сокр. Ты хорошо говоришь, Ион, и ведь явно, что не откажешься доказать мне это.
Ион. Да и стоит-таки послушать, Сократ, как хорошо я украшаю Омира. Мне кажется, стоило бы Омиристам[392] увенчать меня золотым венком.
Сокр. Но я буду еще иметь время слушать тебя. Теперь отвечай-ка мне вот на что: только ли в Омире силен ты, или и в Исиоде, и в Архилохе[393].
Ион. Нет, только в Омире: для меня он кажется достаточным.
Сокр. А есть ли что-нибудь, о чем Омир и Исиод говорят одно и то же?
Ион. Я думаю, и много таких вещей.
Сокр. Так об этом ты лучше рассказываешь по Омиру, чем по Исиоду?
Ион. О том-то, Сократ, одинаково, о чем они говорят то же самое.
Сокр. Ну, а о чем говорят они не то же самое? например, о прорицании говорит нечто и Омир, и Исиод.
Ион. Конечно.
Сокр. Что же? Ты ли превосходнее расскажешь, или кто-нибудь из лучших прорицателей, что́ именно эти поэты говорят о прорицании одинаково и что́ различно?
Ион. Кто-нибудь из прорицателей.
Сокр. А если бы ты был прорицатель, то, умея рассказать о том, что говорится одинаково, умел ли бы рассказать и о том, что сказано различно?
Ион. Явно, что умел бы.
Сокр. Как же это? В отношении к Омиру ты силен, а в отношении к Исиоду и прочим поэтам нет? Разве Омир говорит не о том, о чем все другие поэты? Не войну ли большею частью описывает он, не беседы ли друг с другом людей добрых и злых, лиц частных и действователей народных[394], не беседы ли богов то с богами, то с человеками, как они беседуют, не явления ли на небе и в преисподней, не рождение ли богов и героев? Не об этом ли Омир сложил свои песни?
Ион. Ты правду говоришь, Сократ.
Сокр. Ну, а прочие поэты не о том же ли самом?
Ион. Да, Сократ; но сложили они не так, как Омир.
Сокр. Что ж? хуже?
Ион. Да, и много хуже.
Сокр. А Омир лучше?
Ион. Конечно лучше, клянусь Зевсом.
Сокр. Но любезная голова[395], Ион! представь, что из многих, рассуждающих о числе, один кто-нибудь говорит превосходно: можно ли отличить этого, хорошо говорящего человека?
Ион. Полагаю.
Сокр. Кто же может? тот ли, который отличит и худо говорящих людей, или иной?
Ион. Конечно тот самый.
Сокр. А это не есть ли человек, знающий искусство арифметическое?
Ион. Да.
Сокр. Что еще? когда из многих, рассуждающих о том, какая бывает здоровая пища, один кто-нибудь говорит превосходно, то иной ли отличит говорящего превосходно, что он превосходно говорит, и иной опять – говорящего худо, что он худо говорит, или тот же самый?
Ион. Уж явно, что тот же самый.
Сокр. Кто ж это? как ему имя?
Ион. Врач.
Сокр. Итак, скажем вообще, что если об одном и том же говорят многие, то всегда отличит один и тот же, кто именно говорит хорошо, и кто – худо, и что, касательно одного и того же, не умеющий отличить говорящего худо, очевидно, не отличит и говорящего хорошо.
Ион. Так.
Сокр. Стало быть, один и тот же бывает силен и в том и в другом?
Ион. Да.
Сокр. Между тем ты говоришь, что Омир и прочие поэты, в числе которых также Исиод и Архилох, рассуждают хоть и об одном и том же, однако ж неодинаково, но первый-то хорошо, а последние – хуже?
Ион. И говорю правду.
Сокр. Так если ты знаешь рассуждающего хорошо, то, должно быть, знаешь и рассуждающих хуже, что, то есть, они хуже рассуждают.
Ион. Вероятно.
Сокр. Значит, мы не ошибемся, почтеннейший, если скажем, что Ион одинаково силен и в Омире, и в прочих поэтах, поколику он сам признается, что один и тот же будет достаточным судьею всех, говорящих об одном и том же; а поэты почти все рассуждают об одном и том же.
Ион. Однако, что за причина, Сократ, что когда кто разговаривает о другом поэте, я и внимания не обращаю, и не могу внести в разговор ничего достойного замечания, – просто сплю; а как скоро напомнят об Омире, тотчас пробуждаюсь, обращаю внимание и получаю способность говорить?
Сокр. Это-то нетрудно объяснить, друг мой: всякому покажется, что ты не можешь говорить об Омире на основании искусства и знания. Ведь если бы твоею способностью управляло искусство, то ты мог бы рассуждать и о всех других поэтах; потому что поэзия есть целое. Или нет?
Ион. Да.
Сокр. Пусть бы кто взял в целости и другое какое-либо искусство, – не тот же ли образ исследования касательно всех их? Хочешь ли выслушать, Ион, как я разумею это?
Ион. Да, клянусь Зевсом, Сократ, я рад слушать вас, мудрецов.
