Ипп. Говорю: всегда, везде и всякому человеку прекрасно богатеть, быть здоровым, пользоваться почтением Эллинов, дожить до старости, прекрасно украсить могилы умерших родителей и наконец прекрасно и великолепно быть погребенным своими детьми.
Сокр. О, о! Иппиас, как дивно, величественно и достойно себя сказал ты! Клянусь Ирою, я рад за тебя, что ты помогаешь мне, кажется, так благорассудительно, как только можешь. Однако ж ведь на того человека мы не попадаем; напротив, хорошо знай, что теперь-то он еще больше будет смеяться.
Ипп. По крайней мере, смехом негодяя, Сократ. Ведь если он не может ничего сказать на это, а смеется, то станет смеяться над собою, и за то сам будет осмеян присутствующими.
Сокр. Может быть, так; а может быть, и то, что после этого-то ответа он, как я предугадываю, станет, должно быть, не только смеяться надо мною.
Ипп. А то что еще?
Сокр. Но и – если случится у него палка, и я, убегая от него, не уйду, – постарается порядочно попотчевать меня.
Ипп. Что ты говоришь? Господин твой, что ли, этот человек? и сделав это, он не будет отведен в суд и приговорен к наказанию? Разве ваш город не имеет законов и позволяет гражданам без причины бить друг друга?
Сокр. Отнюдь не позволяет.
Ипп. Поэтому несправедливо-то бьющий тебя будет наказан.
Сокр. Мне не кажется, Иппиас; нет, если только я дам этот ответ, – он, мне кажется, прибьет меня справедливо.
Ипп. Да и мне тоже кажется, Сократ, если ты сам так думаешь.
Сокр. Что же? не сказать ли тебе, отчего я думаю, что, дав такой ответ, буду побит справедливо? Хочешь ли и ты побить меня без суда, или примешь объяснение?
Ипп. Это было бы ужасно, Сократ, если бы я не принял; но что же ты скажешь?
Сокр. Скажу тебе таким же образом, каким доселе говорил, подражая ему, чтобы его слов резких и злобных, обращаемых ко мне, не относить к тебе. Ведь он, хорошо знай, будет говорить так: скажи мне, Сократ, думаешь ли, что ты несправедливо принял побои, когда пропел такой длинный дифирамб столь немузыкально, и отступил так далеко от вопроса? – Как же это? спрошу я. – Как? скажет он; разве ты не можешь помнить, что я спрашивал тебя о само́м прекрасном, которое всему, чему бывает прирождено, сообщает красоту, – и камню, и дереву, и человеку, и богу, и всякому делу, и всякой науке? Ведь об этом-то прекрасном я спрашивал тебя, человек, что такое оно, – и ничего не могу сделать с тобою своим криком, как будто возле меня сидит камень, и притом мельничный, – без ушей и без мозга. – Тут, если бы я от страха после этого сказал следующее, – не рассердишься ты, Иппиас? – если бы то есть я сказал: однако ж это самое называет прекрасным Иппиас, когда я так же спрашивал его, как ты меня, о прекрасном для всех и всегда; то что скажешь: не рассердишься ты?
Ипп. Но мне хорошо ведь известно, Сократ, что прекрасное для всех есть и покажется то, что я назвал.
Сокр. Есть; да будет ли также? спросит он. Ведь прекрасное-то, вероятно, всегда прекрасно.
Ипп. Конечно.
Сокр. Значит, оно и было? спросит он.
Ипп. И было.
Сокр. Сказал ли элейский иностранец, спросит он, что прекрасно было и для Ахилла – быть погребенным после предков, и для его деда Эака, и для других происшедших от богов, и для самих богов?
Ипп. Что это? ну его к богу![438] Эти-то вопросы того человека даже и неблагочестивы, Сократ.
Сокр. Так что ж? отвечать-то на вопрос другого, что это так, конечно, не очень нечестиво.
Ипп. Может быть.
Сокр. Так может быть, это ты говоришь, скажет он, что прекрасное для всякого и везде есть – быть погребенным детьми и похоронить предков? Разве Иракл был не один из всех? и те, о которых мы теперь только говорили, разве не все?
Ипп. Но я говорил не о богах.
Сокр. И не о героях, как видно.
Ипп. Даже и не о детях богов, сколько их ни было.
Сокр. Но о тех, сколько которых не было?
Ипп. Конечно.
Сокр. Стало быть, по твоему же опять, как видно, мнению, из героев Танталу, Дардану и Зифу принадлежит ужасное, нечестивое и постыдное, а Пелопсу и другим такого же происхождения – прекрасное[439].
Ипп. Мне кажется.
Сокр. Так тебе кажется то, скажет он, чего прежде ты не говорил, что, то есть, погребать предков и быть погребенным от детей иногда и для некоторых бывает постыдно, – даже, как видно, еще более; и нельзя, чтобы такое прекрасное бывало и было для всех, как теперь сталось с этим-то, или, как прежде с теми – с девицею и горшком; всего же смешнее, что для одних оно оказывается прекрасным, а для других непрекрасным. Итак, ты и теперь еще, Сократ, скажет он, не в состоянии отвечать на вопрос о прекрасном, что́ такое оно. – Такие-то и подобные оскорбления нанесет он мне справедливо, если я так отвечу ему. По большей части в этом виде, Иппиас, идет беседа его со мною. Но иногда, как бы сжалившись над моею неопытностью и неученостью, он сам наводит меня вопросами на то, не таким ли чем-нибудь кажется мне прекрасное, либо что другое, о чем случается ему спрашивать, или что бывает предметом речи.
