Так вот, в Израиле, тем не менее, меня поражало то, что чаще всего просили прочесть именно «Идут белые снеги». Это правда. Особенно, я рассказывал, однажды в день 9 мая, когда в зале сидело столько людей с медалями и орденами, Герои Советского Союза… Это было в Хайфе. И люди плакали, когда слышали эти стихи. Вообще, меня поразило отношение к России, хотя некоторых обижали, отбирали при выезде награды, ордена. Им потом еле удавалось выручить свои награды. А потом на этом самом вечере они хором прочли конец – «если будет Россия, значит, буду и я…» Это было необыкновенно. Меня слезы прошибли, конечно. И я даже думал вставить его потом, когда «Братская ГЭС» отдельной книгой выходила. Но мне сказали: «Женя, само стихотворение очень важное, там конец уже есть, и это будет лишнее».
Но читать это стихотворение всегда хорошо. Тем более что оно нравилось совершенно разным людям, в том числе такому человеку, как Бродский.
Вот такое это стихотворение, вот из такого начала оно выплавилось – из страха перед убийством, перед самоубийством. Медленный к нему был путь окончательный. И слава богу, что не было там Ильича, как-то я почувствовал, что он там лишний будет…
<p>Ты спрашивала шепотом</p>Волков: Евгений Александрович, я хотел бы, чтобы вы прочли мне ваше знаменитое «Ты спрашивала шепотом», хорошо?
Евтушенко: Сейчас. Хорошо. Оно ведь многовариантно…
Волков: Давайте первый вариант.
Евтушенко: Не хочу.
Волков: Почему? Лучший же он!
Евтушенко: Вот вам кажется лучшим, но не знаю…
Волков: Вот, ей-богу, ощущается некоторая, я не знаю, выспренность, что ли, в новом варианте…
Евтушенко: Нет, нельзя называть любимую женщину жалкой…
Волков: Ну прочтите оба варианта.
Евтушенко: Не буду.
Волков: Хорошо, как хотите…
Евтушенко: Владимир Владимирович Радзишевский сколько раз уже мне говорил: «Как вы испортили свое стихотворение! Вообще, вы, поэты, всегда портите свои стихи!» Не знаю, я так не чувствую…
Волков: Я с ним согласен в том смысле, что многие ваши первоначальные варианты мне больше нравятся. Вы потом их поправляли в плане этики. Зато они что-то теряли в плане поэзии.
Евтушенко: Ну, не знаю, не знаю…
Волков: Прочтите, как вам хочется.
Евтушенко: Как прочтется, так и прочтется, хорошо?
Волков: Давайте.
Евтушенко:
Ты спрашивала шепотом:«А что потом? А что потом?»Постель была расстелена,и ты была растеряна…Но вот идешь по городу,несешь красиво голову,надменность рыжей челочкии каблучки-иголочки.В твоих глазах — насмешливость,и в них приказ — не смешиватьтебя сейчас с той самою, раздетою и слабою…Но как себя заставишь ты…Но как себя поставишь ты,что там другая женщиналежала, жалко шепчущеи спрашивала шепотом:«А что потом? А что потом?»Видите, вот прочлось так… Там еще было слово – «моя неотберимая». Вот, может быть, это слово было неудачное. Не знаю, но вот сейчас так прочлось…
Волков: Это стихотворение посвящено Белле Ахмадулиной?
Евтушенко: Белле, да.
Волков: А как она отреагировала, когда вы первый раз ей это прочли?
Евтушенко: Да ну, слышала она его много раз, конечно.
Волков: Для советской поэзии того времени это было шокирующе непривычно. 1957 год!
Евтушенко: …Была статья Туркова – в общем-то, человека приличного вполне. Ну, он просто меня отхлестал за это стихотворение. А сейчас такое стихотворение на фоне того, что сейчас пишут, можно как урок целомудрия просто читать!
Волков: Я совершенно с вами согласен. Но в пятьдесят седьмом это было как взрыв эротической атомной бомбы! И потом вся страна повторяла эти строчки. И я в том числе.
<p>Литературная перцепция</p>Евтушенко: Какой страшный образ мужика Палых, помните, из романа «Доктор Живаго». Который собственную семью зарубил… Россия еще должна прочесть когда-нибудь и понять «Доктора Живаго». Почему мы никак не можем понять, что это великий роман?
