пока, не матерью, но — девой
всё на земле сотворено.
От Вергилия с Данте
к человеку идёт
нелинейность таланта
в каллиграфии нот
и дана беспорочность
обереговых рун,
как швейцарская точность
натяжения струн.
В эти музыки линий
и гармоний дымы,
будто в пух тополиный
погружаемся мы
пониманьем искусств
в околотках квартир,
как рождение чувств,
согревающих мир!
Нам всё рождено на свете
печальное повторить…
Она не любила ветер,
но ветру хотелось жить
в её роковых обводах
её пониманьем струн,
пусть даже ценой свободы,
как Лейлы желал Меджнун!
И, пусть, наши чувства — ветер
её окрылённых нот,
горящие листья эти
с любых упадут высот.
— Нигде, пожалуй, невозможно
на миг остаться одному!
Всё странно противоположно,
в чём ошибался — не пойму…
Она, конечно, хороша,
но, что же, мечется душа
меж этих сумасшедших строк,
как будто ей грозит острог!
Как в свете ночи хороши
дурного качества заборы
и бесполезность косогора,
и неустроенность машин,
и крыш проржавленные скаты
и бочек скудный пьедестал…
Как щедро снег, всех виноватых,
единой прелестью сравнял,
где лишь подчёркивает лес
овал космический небес.
Казалось, замысла немного,
ветров ли, ливней ли вуаль…
Какая странная тревога,
какая лёгкая печаль –
лучами влажными дышать,
простор нетронутый обнять
или… нести усталый вздор,
где мудр тот, кто одинок,
пока… кипит его мотор
для продолжения дорог.
Он, будто, просто пишет, в целом,
но, чем-то, манит, не пойму…
Как будто, рыжее на белом
и не встречалось никому,
и, словно, тихая река
не увлажняла берега
в поры полуденного зноя,
и эти крыши, от дождей,
не громыхали для людей
воспоминанием прибоя
вдали солёных берегов…
Пожалуй, что сюжет — не нов,
когда бы, пара тысяч лье
не разделяла на земле
Огайо северный ручей
с российской речкою моей.
Угрюмый труженик солёных
и, мерных праведностью, волн,
далёкий праздности влюблённых
и целомудренности полн…
Всё реже кисти мастеров
его касаются бортов
уже и ржавых, и зелёных,
но, в этой скупости — залог,
хотя бы на ещё виток,
коснуться грани небосклона…
Не ждать коленопреклонений,
а тралить неводы морей
для этих крошечных людей,
едва ль, не третьих поколений
и, в порты приходить, пока,
надёжно сердце рыбака.
Где в черепицах — звуки месс
и печей белые каменья,
стремится лестница c небес
под крылья многомудрых крыш
куда, чем более спешишь,
тем и милей уединенье…
Все неизбывной верой веет,
где окон малых витражи
и тысяч судеб этажи
твоей душе благоговеют,
лишь потому, что высоты
необъяснимо жаждешь ты.
Так в каждой кисти есть, наверно,
мечта увидеть золотым
свой первый чистый свет вечерний,
что льётся влажным мостовым
и души физиков смущает
антропоморфией тепла,
где, в преломлениях стекла,
нас небеса соединяют
весёлым шорохом щелчков
вспорхнувших радостно зонтов,
ведь, по признаниям людей,
зонты — в восторге от дождей.
Мосты — в основе государства,
их рубиконов — «Да» и «Нет»,
соединители планет
и скрепы нового пространства
в извечной распре меж быков
кто, подчинить себе готов
уделы мирного крестьянства
или начала городов,
освобождая русло водам,
влекомым тяжестью своей
к иным пределам и народам
на лона низкие морей…
Так, звенья тяжкие подков
две половинки берегов
в одну державу обращали
и, будто, берега вращали
вкруг середины анфилад,
где мастер новый ищет взгляд
на потемневшие каменья,
как вековое продолженье
и не исчисленный итог
однажды выбранных дорог.
Вот, потому, мостам всегда
покорна мудрая вода.
Как славно в выси тёплых стен
увидеть света ликованье,
как будто неба предсказанья
для этой улочки родились
и заблудились, и забылись
среди фронтонов и антенн,
балконов, окон или гула
трамвайной мягкости колёс,
чьи рельсы гнутся вперекос,
подобно линии аула,
среди недвижных валунов…
Как этот город свеж и нов,
едва лишь утро распахнуло
ему чуть влажные ветра,
что кисти вымыли вчера.
Из бездны бантиков и кос,
из веры в добрые начала
принцесса королевских поз
нам снисходительно внимала.
Под этим светом
глаз хрустальных,
мы, вдруг, становимся добрей
и дочку требуем скорей
от чад своих многопечальных,
которым эту акварель
молить, как божию купель,
в начале дней своих венчальных
и упражняться красоте
в кровати, слове и холсте,
чтоб нам лучисто и смешно
здесь доверяло полотно.
Вдали бетонов громожденья,
где золотых сечений высь,
где в купола чудотворенья
снежинок звезды собрались,
есть анфилада изваяний,
и утомлённости приют
для дум, восторгов и признаний,
что берега мостом живут,
как фолианта часовые…
Из глубины народных смут,
его врата сторожевые,
вдруг, в день забытый позовут
на милых улочек сплетенье
или в пивной калейдоскоп
для теплоты из возвращенья
на биографии Европ.
Как мечтали у экрана
миллионы детских глаз,
будто сказочные страны
заждались печальных нас,
как получат на конвертах
с именами королев -
Melianta, Foncoberta,
будто песенки припев…
Мелианта, Фонкоберта,
