— Ну и ну, мистер Махаунд. — Бриллиант Спаркса сверкал на солнце, когда он взмахнул рукой. — Может показаться, что вам нравится моя компания, раз вы снова спешите составить мне ее.
— Если позволите, сэр, я поухаживаю за Тимом. Нога его в таком состоянии, что, я думаю, он недолго протянет, если ничего не предпринять. Он в плохом состоянии. Я сделаю для него все возможное.
— Хотите стать сиделкой, черт возьми, а? Лишь ради того, чтобы спасти Тиму ногу? Что ж, похоже, на корабле у нас и Вера, и Надежда, и Любовь, и все прочие христианские добродетели прописались, раз вы решились действовать в роли сестры Фингерсмит для Тима. Да, спасите Тиму ногу, если сможете. Он мне не нужен с одним копытом. Я уже сказал, что можете не являться на службу. Так что делайте что хотите.
— В таком случае я хотел бы перенести Тима в маленькую каютку рядом с моей, которая пуста, сэр. Вряд ли я смогу ему помочь в антисанитарии бака.
— Отставить, мистер Махаунд! Это лошадка не той масти. Матрос в офицерской каюте. Едва ли я смогу…
— Тим настоящий моряк. Вы сами так говорили. С одной ногой он вам не нужен, так что, мне кажется, о нем стоит позаботиться, в особенности, когда вам вновь придется прибегнуть к незаконной вербовке матросов.
— Что ж, возможно, вы в чем-то и правы, мистер Махаунд. Уверен, что правы.
— Мне хотелось бы поставить Тима на ноги.
— И вы хотели бы завести общее хозяйство с Тимом в соседней каюте. Смейтесь, мистер Махаунд. Это шутка. У вас что, нет чувства юмора? Вы так и останетесь всегда серьезным?
— Это серьезное дело, сэр. Нет ли в вашей аптечке настойки опия?
— Я прикажу, чтобы пузырек прислали к вам в каюту. При мне никогда еще не было матроса на шканцах, я и теперь этого не потерплю; но если вы собираетесь переправить туда Тима и я об этом не узнаю, то, черт возьми, какая разница. Я об этом ничего не узнаю, понимаете?
— Тогда мне и благодарить вас не придется, сэр.
Рори ушел и направился со всех своих слабых ног на камбуз. Кок покачал головой, когда Рори спросил про белый хлеб, но когда он выяснил, что Рори имел в виду, то понимающе кивнул:
— Овсяная каша тоже подойдет, мистер Махаунд. Льняное семя, возможно, лучше, но хороший отвар из овсянки вытянет ядро из карбункула, а когда вытянет, то и весь яд из раны уйдет. Я поставлю полный котелок каши и буду держать его постоянно горячим в камбузе, чтобы вы могли взять его, когда он вам понадобится.
— А еще надо горячей воды, кок. Тима хорошо бы помыть.
— Ага, ага, сэр, уже ставлю котел, мистер Махаунд. Вы настоящий джентльмен, сэр. Мы все любим Тима и будем вам очень признательны.
Через час, благодаря Рори, Тим получил каюту, был помыт, причесан, более или менее удобно вытянулся на кровати, подоткнув под спину подушку, и жевал величайший из всех деликатесов — свежий ананас, который кок закупил на Мадейре и передал через Лизи специально для Тима. Матерчатый мешочек, наполненный горячей овсянкой, был привязан лоскутками вокруг раны на ноге. Тим взглянул на Рори и улыбнулся. Это была вымученная улыбка, но в глазах Тима больше не было страха.
— Мне уже лучше, — сказал он. — А что ты теперь собираешься делать, Рори?
Рори сел подле койки в ногах у Тима и открыл книгу капитана.
— Я собираюсь почитать тебе, Тим. Это поможет тебе забыть про ногу, когда ты услышишь про эту шлюху Фанни и про то, что с ней случилось, когда она приехала в Лондон. Ее приключения любого мужчину не оставят равнодушным. А еще я покажу тебе картинки. Эх, ты только послушай про Фанни, Тим. Ты тут же встанешь по стойке «смирно», как солдат, причем тебе и двух здоровых ног не понадобится для этого.
В течение следующей недели раны Рори зажили окончательно. Он не знал, благодарить ли ему за это баранье сало или нет, но от ран не осталось никаких шрамов, и Рори был очень доволен этим. Тиму повезло меньше. Опухоль на ноге спала, и он мог уже наступать на нее, но рана не заживала и по-прежнему причиняла боль. Рори вновь вернулся в свою серую каморку под палубой со стариком Стоутом, а Тим нехотя перетащил свой скарб со шканцев назад на бак.
Наконец однажды утром, проснувшись, Рори впервые за много недель почувствовал, что его кровать стоит неподвижно. Это было странное и почти забытое ощущение. Он не чувствовал ни качки, ни тряски, и, если бы не едва заметное покачивание, которое заставляло судно медленно и еле-еле подниматься и опускаться, Рори показалось бы, что он снова попал в замок Сакс. Но было и еще одно отличие — нестерпимая жара! Она наполняла каюту и давила на Рори, как штабели сырой шерсти. От нее никуда невозможно было деться. Никакого облегчения. Даже хилый бриз, проникавший в иллюминатор, был горячим. Жара липла, как ночной кошмар и, одновременно, как иссушающее пламя.
