Лиза. Но с тех пор как я узнала, что у него есть другая женщина, что я, стало быть, не нужна ему, я освободилась и почувствовала, что я могу, не солгав, сказать, что люблю вас — тебя. Теперь в душе у меня ясно, и меня мучает только мое положение. Этот развод. Это все так мучительно. Это ожидание.
Каренин. Сейчас, сейчас решится. Кроме того, что он обещал, я просил секретаря съездить к нему с прошением и не уезжать, пока он не подпишет. Если бы я не знал его, как знаю, я подумал бы, что он нарочно делает это.
Лиза. Он? Нет, это все та же его и слабость и честность. Не хочет говорить неправду. А только напрасно послал ему деньги.
Каренин. Нельзя же. Это могло быть причиной остановки.
Лиза. Нет, деньги что-то нехорошее.
Каренин. Ну, ему бы уж можно было быть менее pointilleux[30].
Лиза. Какие мы делаемся эгоисты.
Каренин. Да, каюсь. Ты сама виновата. После этого ожидания, этой безнадежности, я теперь так счастлив. А счастье делает эгоистом. Ты виновата.
Лиза. Ты думаешь, что ты один. Я тоже. Я чувствую, что вся полна, купаюсь в своем счастии. Все: и Мика поправился, и твоя мать меня любит, и ты, и, главное, я, я люблю.
Каренин. Да? Без раскаяния? Без возврата?
Лиза. С того дня все вдруг переменилось во мне.
Каренин. И не может вернуться?
Лиза. Никогда. Я только одного желаю, чтобы в тебе это было так же совсем кончено, как во мне.
Каренин. Какие мы несчастные люди.
Лиза. А что?
Каренин. Когда ты вышла замуж и, вернувшись из-за границы, я узнал это и почувствовал, что потерял тебя, я был несчастлив, и мне было радостно узнать, что ты помнила меня. Мне этого было довольно. Потом, когда установились наши дружеские отношения и я чувствовал, что ты ласкова ко мне, что есть в нашей дружбе маленькая искра чего-то большего, чем дружба, я был уже почти счастлив. Меня мучал только страх за то, что я нечестен относительно Феди. Но, впрочем, у меня всегда было такое твердое сознание невозможности других отношений, кроме самой чистой дружбы к жене моего друга, — да и тебя я знал — так что это не мучало меня, и я был доволен. Потом, когда Федя стал мучать тебя и я чувствовал, что я поддержка тебе и что ты боишься моей дружбы, я был уже совсем счастлив, и у меня начиналась какая-то неопределенная надежда. Потом… когда он уж стал невозможен, ты решила оставить его, и я в первый раз сказал все и ты не сказала нет, но в слезах ушла от меня, я был уже вполне счастлив, и если бы у меня спросили, чего я еще хочу, я бы сказал: ничего. Но потом явилась возможность соединить с тобой жизнь; maman полюбила тебя, возможность эта стала осуществляться, ты сказала мне, что любила и любишь меня, потом сказала мне, как теперь, что его нет для тебя, что ты любишь меня одного, — чего бы, казалось, мне желать? Но нет, теперь, теперь я мучаюсь прошедшим, хотелось бы, чтобы не было этого прошедшего, не было того, что напоминает о нем.
Лиза
Каренин. Лиза, ты прости меня. То, что я говорю, я говорю потому, что не хочу, чтобы во мне была мысль о тебе и от тебя скрытая. Все это я сказал нарочно затем, чтобы показать, как я дурен и как я знаю, что идти дальше некуда, что я должен бороться с собой и побороть себя. И я поборол. Я люблю его.
Лиза. Так и надо. Я сделала все, что могла. Не я, а в моем сердце сделалось все, чего ты мог желать: из него все исчезло, кроме тебя.
Каренин. Все?
Лиза. Все, все. Я бы не стала говорить.
Лакей. Господин Вознесенский.
Каренин. Это он от Феди с ответом.
Лиза
Каренин
Лиза
Каренин. Ну что?
Вознесенский. Их нет.
Каренин. Как нет? И не подписал прошение?
Вознесенский. Прошение не подписано, а оставлено письмо вам и Лизавете Андреевне.
Каренин. Неужели опять откладыванье, отговорки? Нет, это прямо нехорошо. Как он упал.
Лиза. Да прочти, что?
Вознесенский. Я не нужен вам?
Каренин. Да нет, прощайте, благодарю…
Лиза. Что? что?
Каренин. Это ужасно.
