— Нельзя прощать предательство, — говорил он. — Борис вполне успешно живет без вас. Даже не вспомнил ни разу, сколько хорошего вы для него сделали. Перешагнул и пошел дальше. Не унижайтесь, Леонид Федорович. Вы ему позвоните, а он и разговаривать с вами не станет.
В начале двухтысячных годов у старого профессора начались проблемы со здоровьем. Один за другим он перенес два инфаркта, после чего был вынужден оставить преподавание на кафедре. Его место занял Ровенский, который к тому моменту защитил докторскую диссертацию и стал профессором. Особых денег это не приносило, конечно. Не была в те годы наука хлебным местом, но семья Ровенских умудрялась жить на довольно широкую ногу. То ли репетиторством Николай Модестович подрабатывал, то ли взятками не брезговал, этого никто не знал, но факт оставался фактом.
У Ровенских была хорошая, прекрасно обставленная квартира, дорогая машина и другие атрибуты безбедной жизни. Злые языки поговаривали, что Николай Модестович распродает антикварную коллекцию профессора Свешникова, которую тот собирал долгие годы.
Профессор Склонский к тому времени уже тоже сильно болел, а вот Федор Иванович Золотарев по-прежнему навещал иногда старого друга, а потому однажды в лоб спросил, верны эти слухи или нет. Свешников только рукой махнул.
— Федя, ты же понимаешь, что мне, старому пню, перед лицом вечности уже мало что нужно. Я всю жизнь бобылем жил, теперь расплачиваюсь. Колька мне быт обустроил. Домработница ко мне ходит, прибирает, еду готовит. Уколы, опять же. На пенсию мою, несмотря на все былые заслуги, особо не разбежишься. Сам знаешь, какие у нас пенсии. Авторские гонорары мои в пыль превратились, хорошо еще из-за границы кое-какая денежка капает, да и то слезы. Колька мои запасы с моего ведома распродает, потому что иначе я бы ни жить, ни лечиться не смог. Так что все нормально, не переживай.
Для Золотарева было совершенно ясно, что, распродавая коллекцию Свешникова, Ровенский устраивает еще и свою жизнь. Он попробовал было сказать об этом старому другу, но тот только руками замахал.
— Я с собой на тот свет все равно ничего не заберу, так что пусть пользуется. Любой труд должен быть оплачен. А порядочность и верность давно уже на свете перевелись. Я иллюзий по этому поводу не питаю.
Однажды, зайдя к другу, профессор Золотарев столкнулся в подъезде с мужчиной средних лет, в котором, хоть и не без труда, узнал Бориса Галактионова. К груди тот прижимал небольшой пакет, завернутый в плотную бумагу и перевязанный бечевкой.
— Ты что, с Борисом общаешься? — с любопытством спросил он у друга.
Тот внезапно смутился.
— Мне на тот свет скоро. Нельзя за спиной нерешенные конфликты оставлять и не вытащенные занозы тоже. Борька давно ко мне ходит. Еще когда я в первый раз в больницу попал, он пришел меня проведать. Так и навещает с тех пор. Мы это особо не афишируем, чтобы Кольку не расстраивать. Борьке все равно, а тот расстроится. Зачем? Немало у нас хлеба вместе съедено, так что надо уважать чужих тараканов.
— А ты не боишься, что рано или поздно они столкнутся, вот как со мной сейчас?
— Нет, не боюсь. Колька ко мне сейчас редко захаживает. Не чаще раза в месяц. А Клавдию Васильевну, домработницу мою, я попросил ему не рассказывать. Она женщина хорошая, на нее положиться можно. Так что все вернулось на круги своя. Колька и Борька занимают в моей жизни каждый свое место. Не пересекаясь. Хорошо это, правильно.
— То есть ты наконец-то доволен? Помню, как тебя этот разлад с Галактионовым расстраивал.
Свешников ненадолго задумался.
— Доволен? Ну да, пожалуй, можно и так сказать. Главное, что я решил проблему, которая мучила меня много лет. Все покоя она мне не давала. А теперь, когда я нашел решение, все стало намного проще.
Что именно имел в виду Леонид Федорович, он не пояснил, а через несколько дней у него случился третий инфаркт, и старый профессор умер. На похороны и поминки, организованные университетом, пришло довольно много народу. Однако, когда все разошлись, в квартире Свешникова остались только самые близкие друзья — Золотарев, Склонский, его жена Мария, Ровенский и Галактионов.
— А ты что здесь делаешь? — Николай Модестович не скрывал своего недовольства от того, что давний соперник остался за столом. — Тебя уже много лет не было в жизни учителя. Вот и сейчас уйди, оставь в покое его память.
— Ты особо-то не напрягайся, Колька. — В голосе Бориса звучала насмешка. — Я имею точно такое же право здесь быть, как и ты. И да, кстати, именно меня Леонид Федорович просил озвучить его завещание, если с ним что-то случится.
— Завещание? — встрепенулся Ровенский. — Ты хочешь сказать, что Свешников оставил завещание?
— Конечно. — Галактионов пожал плечами. — У него не было прямых наследников, и, конечно, его волновало, куда после его смерти попадут его рукописи, книги и те остатки антиквариата, которые ты не успел прибрать к рукам.
— Прекрати свои инсинуации.
