Жених, оказывается, запрещал ей также уроки академического рисунка. Сам я их сроду не посещал, но тут же вызвался отвести ее в студию, добавив, что постоянно там занимаюсь. Тотчас же испугавшись, как бы моя ложь не выплыла наружу, я упросил ее ничего не говорить моему отцу. Он, дескать, не знает, что ради этого я пропускаю уроки гимнастики. Сказать по правде, мне просто не хотелось, чтобы она подумала, будто меня не пускают в Гранд-Шомьер из-за голых женщин. Этот крошечный секрет, связавший нас обоих, наполнил меня блаженством, и я, робкий по природе, уже вообразил, что приобрел над ней тираническую власть.
Возгордился я еще и оттого, что моя персона была явно предпочтена красотам окружавшей нас местности, о которых мы с ней не перемолвились и полусловом. Временами родители окликали ее: «Марта! Обернись направо, смотри, как красивы Шеневьерские склоны!» Да еще ее малый братец изредка подходил спросить название цветка, сорванного на ходу. Она уделяла им ровно столько рассеянного внимания, чтобы те не обиделись.
Мы устроили привал на Ормесонских лугах. В своем простодушии я уже сожалел, что зашел слишком далеко и так тороплю события. Будь наша беседа менее чувственной и более естественной, я мог бы сейчас покорить Марту и привлечь благосклонность ее родителей, рассказав об историческом прошлом этой деревни. От чего я воздержался. Я решил, что имею на то глубокие причины, что после всего произошедшего между нами любой разговор, не касающийся нас обоих и наших чувств, способен лишь разрушить очарование. Мне казалось, что между нами произошло что-то очень серьезное. Так оно, впрочем, и было, только я узнал об этом чуть позже, потому что и Марта прервала тогда нашу беседу, по тем же причинам, что и я. Но сразу я этого не понял и воображал себе, что мои слова, обращенные к ней, были полны сокровенного смысла. Мне казалось, что не понять этого объяснения в любви может лишь женщина совершенно бесчувственная. Хотя наверняка и г-н и г-жа Гранжье без малейшего возражения выслушали бы все, что я говорил тогда их дочери. Но я? Смог ли бы я высказать то, что высказал, в их присутствии?
— Сама Марта робости мне не внушает, — убеждал я себя. — Стало быть, именно присутствие ее родителей мешает мне сейчас склониться к ее шее и поцеловать.
Но где-то внутри меня другой мальчишка поздравлял себя с такой помехой.
Этот рассуждал:
— Какая удача, что мы с ней не наедине! Потому что я все равно не осмелился бы на поцелуй, но тогда у меня не было бы никакого оправдания.
Так плутует робость.
Мы сели в поезд на вокзале в Сюси. Имея впереди добрых полчаса ожидания, вся компания рассеялась на террасе кафе. Мне пришлось сносить комплименты г-жи Гранжье. Они меня унижали. Они напоминали ее дочери, что я пока всего лишь школяр, и что выпускные экзамены у меня только через год. Марте захотелось гренадину, и я тоже заказал себе этот напиток, хотя еще сегодня утром счел бы себя оскорбленным, если бы мне его предложили. Отец мой ничего не мог понять. Он всегда разрешал мне пить аперитивы. Я боялся, как бы он не начал подтрунивать над моим благонравием. Что он, впрочем, тут же и сделал, правда, исподтишка, чтобы Марта не догадалась, что гренадин я пью только ради нее.
Прибыв в Ф…, мы распрощались с Гранжье. Напоследок я пообещал Марте занести ей в ближайший четверг свою подшивку «Острого словца» и еще «Лето в аду»[3].
Марта рассмеялась.
— Вот отличное название! Наверняка бы понравилось моему жениху!
— Марта, перестань, — нахмурилась ее мать, которую этот недостаток покорности в дочери постоянно шокировал.
Мой отец и братья проскучали все путешествие. Велика важность!
Счастье эгоистично.
На следующий день в лицее я не испытал потребности рассказать Рене (от которого у меня раньше не было секретов) о своем воскресном приключении. Мне вовсе не хотелось терпеть его насмешки из-за того, что я так и не поцеловал Марту. Но удивляло меня другое — сегодня мне казалось, что Рене не так уж сильно отличается от остальных моих сверстников.
Одаривая своей любовью Марту, я отнимал ее у Рене, у родителей, у сестер.
Я весьма надеялся проявить волю и не навещать Марту раньше назначенного срока. Однако уже во вторник вечером, не имея больше сил ждать, я сумел найти для собственной слабости весьма веские оправдания, которые позволили мне отнести обещанные газеты и книгу, не дожидаясь четверга. Я говорил себе, что в этом нетерпении Марта увидит лишнее доказательство моей любви, а если откажется его в нем увидеть, то я без труда смогу ее переубедить.
