— Пожалуйста, — снова попыталась Ира достучаться до Катарины. — Мне хотелось бы, чтобы ты на время позабыла, как сильно ты меня ненавидишь, и ответила мне на несколько вопросов.
На том конце провода стояла тишина.
Шания Твейн пела: «Get a life, get a grip, get away somewhere, take a grip»,[17] и по какой-то причине Ире именно сейчас вспомнилось глуповатое название песни: «Come on Over».[18]
Гетц взглянул на свои водонепроницаемые часы, но Ира не нуждалась ни в каких намеках. Она и так знала о цейтноте.
— Где находится труп курьера UPS? — спросила она.
Тишина вскоре прервалась щелчком. Затем последовала продолжительная пауза. Потом Катарина ответила:
— В маленьком ПЦУ.
— Это помещение для центральных устройств, — тихо пояснил Гетц, заметив, как Ира морщит лоб. — В студии есть дверь на кухню, из которой можно попасть на террасу и к темному чулану, куда перенесена часть студийной техники. Модемы, приборы для улучшения звука, запасной источник электроэнергии.
— Ты можешь видеть труп? — Ире пришлось дважды повторить вопрос, поскольку в первый раз она забыла нажать переговорную кнопку.
— Нет, но я видела, как он его прикончил.
Теперь голос Катарины зазвучал совершенно иначе. Но, возможно, это только казалось матери, которая предпочла бы услышать какое-то более человечное проявление, например страх, вместо этого ровного тона, полного ненависти к ней.
— Он сунул его в мешок для трупов и…
Внезапно что-то загремело, а потом связь прервалась.
— Что там случилось? — крикнула Ира громче, чем намеревалась, и уставилась на Гетца.
Тот успокаивающе поднял руки.
— Проклятье, что происходит?
Ира теперь почти орала. Она чувствовала себя как мотоциклист, который слишком быстро мчится по кривой и чересчур поздно замечает, что надо было лучше закрепить шлем. Она сейчас потеряла контроль над собой, и осознание этого почти душило ее. Спустя две секунды, которые длились целую вечность, новый щелчок принес наконец облегчение.
— Начинается, — прошептала Катарина так тихо, что ни Ира, ни Гетц не могли ее понять.
Но в этом уже не было необходимости. Одновременно Ира услышала это и по радио. Шанию Твейн сменил характерный звук набора цифр на телефоне.
Пока Ян набирал первые цифры номера, который он выбрал для следующего раунда своего извращенного варианта русской рулетки, Китти поставила рацию на самый слабый звук и так медленно, как только могла, выползла из своего укрытия. Дверца из пожелтевшего пластика слегка скрипнула, но это точно не было слышно сквозь толстую дверь студии, к которой она приникла, встав на цыпочки. Китти злилась на себя из-за разговора с матерью. Лучше бы она вообще с ней не говорила. Или просто сказала бы правду!
С ужасом она заметила, что стекло двери в радиостудию запотело от того, что она стояла к нему слишком близко. Она отодвинулась, чтобы ее дыхание не выдало ее. Туманное облачко на стекле таяло медленно, и она молилась, чтобы Ян в эту секунду не посмотрел на дверь кухни. Она рискнула кинуть на него быстрый взгляд и успокоилась. Террорист, опустив голову, стоял у телефонного аппарата. Он набрал последнюю цифру, и некоторое время ничего не происходило. Как будто он набрал заграничный номер.
Но потом компьютер связи, кажется, заработал. Пункт управления нашел наконец правильное соединение. Послышались жалобные гудки.
«Правда. А что, если ты никогда больше не сможешь поговорить с ней и правда о Саре никогда не будет сказана?»
Китти подавила эту мысль и начала считать гудки.
Раз.
Два.
Она представила себе, как где-то кто-то сейчас неуверенно берется за телефонную трубку. Может быть, мужчина. В автомобиле? Или в своем офисе? Коллеги собрались у его письменного стола. А возможно, звонок придет к домохозяйке. Она сидит дома, в гостиной, пока ее муж еще раз пытается вспомнить правильный пароль.
«А что, если трубку снова возьмет кто-нибудь, кто ответит неправильно? Кого он тогда выберет следующей жертвой?»
Китти попыталась сосредоточиться, но не знала, на чем, и поэтому снова пустила свои мысли в свободный полет.
«А что, если на этот раз удастся? Кого он отпустит? Беременную? А что будет, если ответит автоответчик? Станет ли это смертельным приговором для заложника? И почему я не сказала маме правду?»
Поток ее мыслей прервался с пятым звонком. Со снятием трубки. И с первыми словами на том конце провода.
Ира и Гетц стояли перед временной копией студии в большом офисе командного пункта и едва отваживались дышать. Оба были в наушниках, в которых могли слышать разговор. По какой-то причине на всем этаже были выключены громкоговорители. Набор — звонок — сняли трубку. Еще несколько часов назад банальные телефонные звонки воспринимались каждым как безобидная часть шумового фона цивилизованной повседневности. Теперь же они потеряли свое невинное значение и превратились в пугающих посланцев смерти. В наушниках они приобретали к тому же еще большую, ощутимую почти физически напряженность, которая становилась невыносимой. Наконец трубку сняли.
— Я, э… я слушаю «Сто один и пять», а теперь отпусти заложника.
Наступило облегчение. Безграничное.
