Ему оставалось сделать всего два-три прыжка, когда словно из-под земли возник один из головорезов Гатта с обрезом в руках. Гангстер выстрелил, его пушка издала оглушающий грохот – и бедный Фоулер рухнул на землю, сраженный из двух стволов крупной дробью.
Я наугад выстрелил в сторону его убийцы и бросился бежать к двери домика. Пуля отколола щепку от косяка в тот момент, когда я ввалился внутрь, и та засела у меня в щеке. Затем кто-то захлопнул за мной дверь.
Стрельба внезапно оборвалась, и я огляделся: Фаллон с дробовиком в руках устроился возле окна, возле двери с пистолетом в руке стоял Смит. Катрин лежала на полу и рыдала. Больше никого в домике не было.
– Где Рудецки? – каким-то чужим голосом спросил я.
Фаллон лишь покачал головой, в глазах его застыла боль.
– Боже мой! – воскликнул с горечью Смит. – Фоулер убит! Они изрешетили его пулями со всех сторон, я видел.
Вдруг снаружи раздался громкий голос из мегафона: говорил Гатт, Он явно намеревался навязать мне сделку.
– Уил? Ты меня слышишь, Уил? Я знаю, что ты там, я видел, как ты спрятался в домике. Мы продолжим наш деловой разговор?
Я молчал: спорить с Гаттом было бесполезно. Мы с Фаллоном переглянулись. Какой еще грязный трюк задумал американец?
– Сделку можно заключить на интересных для вас условиях, – гудел голос Гатта. – У меня тут есть ваш парень, Рудецки. Ты меня понимаешь? Ты понял меня, Уил?
Я облизнул пересохшие губы и прокричал в ответ: Покажи мне его живым – тогда и поговорим.
Наступила томительная пауза. Я лихорадочно размышлял, как поступить. Что бы я ни сделал, все было бесполезно. Гатт убил бы нас в любом случае. Но выдержу ли я, если станут мучить Рудецки? Этого я не знал. Ответом был смех Гатта.
– А ты не дурак,. Уил, ты сообразительный малый. Любопытно, старик Фаллон еще жив? Я полагаю, он тоже здесь, и еще два человека. Я даю вам час подумать – не более. Посмотрим, насколько ты крутой парень, Уил. Уверен, что у тебя уже сейчас дрожат поджилки.
Гатт замолчал, я взглянул на часы и обнаружил, что еще нет и семи утра. В глазах. Смита я прочитал презрение и ненависть: Гатт наговорил вполне достаточно, чтобы он заподозрил меня в измене. Ведь атака, лагеря началась тотчас же после моего разговор с Гаттом с глазу на глаз на окраине лагеря и произошла с безжалостной стремительностью.
– О какой сделке он говорил? – усталым голосом старого больного человека спросил меня Фаллон, откладывая ружье в сторону и медленно сползая по стенке на пол. Я посмотрел на Смита, сжимающего в руке автоматический пистолет.
– Что за сделка, в самом деле? – повторил вопрос Смит.
– Ни о какой сделке не может быть и речи, – сказал я.
– Но этот парень сказал, что можно договориться.
– Вряд ли тебе понравятся его условия, – холодно ответил я и поднял револьвер, заметив, как напряглась рука Смита.
– Хорошо, давайте перестреляем друг друга и избавим Гатта от ненужных хлопот.
Смит посмотрел на револьвер, нацеленный ему в. живот.
– Мне любопытно узнать, какую он предлагает сделку, – упрямо повторил он.
– Положи пистолет на пол, потом поговорим, – сказал я. – Так мне будет спокойнее.
Все мысли Смита были написаны у него на лице. Не без колебаний он все-таки наклонился и положил пистолет у своих ног. Я расслабился и положил револьвер на стол. Все несколько успокоились после этого.
– Чего хочет Гатт? – не поднимая головы, спросил скрипучим голосом Фаллон. – Или кош?
– Он хочет, чтобы я нырнул и достал сокровища.
– А что случилось с Рудецки?
– Он мертв, ему повезло.
– Что значит – повезло? – прошипел Смит, трясясь от гнева.
– Гатт сказал, что будет мучить кого-то из вас до тех пор, пока я не выполню его требования. Он способен жечь человеку ноги паяльной лампой, резать его по кусочкам, короче – он готов на все. У него большая фантазия и немалый опыт в подобной работе.
– И вы позволите ему сделать это из-за каких-то паршивых побрякушек? – не глядя на меня, спросил Смит. Щека его нервно подергивалась.
– Я не смог остановить его, – сказал я. – Вот почему я сказал, что рад, что Рудецки и Фоулер погибли. Понимаешь, мы сбросили баллоны с воздухом в воду, а без них погружаться невозможно. С аквалангом на такую глубину опуститься нельзя.
Смит повернулся к Фаллону, лицо его исказилось от отчаяния и жалости к себе:
– Это вы, безумный старик, втянули меня в эту затею! Какое вы имели право?! Боже, что же мне теперь делать? Я не хочу умирать, я не хочу, чтобы меня пытали! – Он заплакал.
На Смита было больно смотреть, это был уже не мужчина. Гатт знал, как разрушить сердцевину человека, и дал этот час отсрочки вовсе не для размышлений и передышки. Это был прием опытного садиста. Катрин была в шоке, Фаллона грызли угрызения совести и рак, а Смит погибал от страха.
Я же страдал от бессилия. Я готов был выскочить наружу и разметать всех в стороны. Я был готов своими руками вырвать из груди Гатта сердце. Но ничего из этого все равно бы не вышло, и это действовало на меня убийственно.
