– Это женщина. У нее медицинское образование, ей нравится ощущать власть, она желает быть в центре внимания.
– Я никогда не считал, что Стефани стремится привлечь к себе внимание.
– Не ты ли говорил, что в прежние времена она была видным радикалом? Председателем Союза интернов?
– Да, конечно, но она выглядела искренней. Идеалисткой.
– Может быть. Но взгляни на это по-другому. Лечение Кэсси ставит ее прямо в центр событий, и чем серьезнее болезни ребенка, тем больше внимания падает на Стефани. Она изображает спасителя, героя, мчится в отделение неотложной помощи и возглавляет процедуры. А тот факт, что Кэсси – ребенок большой шишки, делает все это еще более приятным, с ее точки зрения. И эти внезапные перемены, которые с ней случаются, – один день синдром Мюнхгаузена, на следующий день болезнь поджелудочной железы, затем опять Мюнхгаузен. Не чувствуется ли в этом истеричность? Твой проклятый вальс?
Я стал переваривать сказанное.
– Может быть, есть причины тому, что малышка впадает в истерику при виде Стефани, Алекс?
– Но к ней применима та же логика, что и к Вики, – возразил я. – Вплоть до последнего припадка все болезни Кэсси начинались дома. Каким образом в этом могла быть замешана Стефани?
– А она посещала их когда-нибудь на дому?
– В самом начале – может, пару раз – устанавливала монитор, контролирующий сон.
– О'кей. А как ты смотришь на такую версию: первые болезни ребенка были настоящими – круп или что там еще. Стефани лечила ее и обнаружила, что быть доктором у внучки председателя правления очень даже неплохо. Опьянение властью – ты сам говорил, что она намерена стать заведующей отделения.
– Если бы это было ее целью, то, вылечив Кэсси, она бы предстала в еще более выгодном свете.
– Родители еще не отказались от нее, ведь так?
– Нет, они о ней хорошего мнения.
– Вот видишь. Она сделала их зависимыми от себя и экспериментирует с Кэсси, и то и другое ей только на руку. И ты сам говорил мне, что Кэсси заболевает вскоре после посещения больницы. А вдруг Стефани что-то делает с малышкой, сует ей что-нибудь во время осмотра и отправляет домой как медицинский вариант бомбы с часовым механизмом?
– Что она может сделать, если в кабинете вместе с ней находится Синди?
– Откуда ты знаешь, что она там находится?
– Оттуда, что Синди никогда не оставляет Кэсси одну. Помимо этого, они проходили обследования и у других специалистов, не только у Стефани.
– Ты знаешь наверняка, что Стефани не осматривала ребенка в тот же день, что и специалисты?
– Нет. Но думаю, что могу проверить карту амбулаторных больных и выяснить этот вопрос.
– Даже если она и внесла туда свою запись, это может быть что-то трудноуловимое. Например, проверяя горло и язык ребенка, можно чем-нибудь смазать ложечку. Все, что угодно. Это стоит обдумать, согласен?
– Доктор отправляет младенца домой кое с чем, кроме леденца. Отвратительно.
– А чем это хуже матери, отравляющей собственного ребенка? По крайней мере, в данном случае можно предположить, что мотивом служит месть. Стефани ненавидит деда малышки за то, что он вытворяет с больницей, и пытается добраться до него через Кэсси.
– Такое впечатление, что ты много думал об этом.
– Мой порочный ум виной тому, Алекс. Когда-то мне платили за него. Знаешь, что подтолкнуло меня к рассуждениям в этом направлении? Разговоры с Риком. Он слышал о синдроме Мюнхгаузена – о взрослом его варианте, и заявил, что знал медсестер и врачей с подобными наклонностями. Случилась ошибка в дозировке лекарства – и она не была случайной, вдруг врываются герои и спасают положение, как тушители ими же самими устроенного пожара.
– Чип говорил об этом, – сказал я. – О медицинских ошибках, о неправильном расчете дозы. Может быть, он что-то чувствует относительно Стефани, сам не понимая того... В таком случае, почему она вызвала меня? Чтобы поиграть со мной? Мы никогда не работали в таком тесном сотрудничестве. В психологическом плане я не могу значить для нее слишком много.
– Приглашая тебя, она доказывает, что работает добросовестно. У тебя репутация знающего специалиста – а это настоящий вызов для нее, в том случае если она Мюнхгаузен. Плюс к тому в клинике больше не осталось ни одного психолога.
– Так-то оно так, но я все же сомневаюсь... Стефани?
– Не стоит из-за этого зарабатывать язву – все это только предположения. Я могу набросать их сколько угодно налево и направо.
– Хоть мне будет слишком тошно это делать, но я начну наблюдать за ней повнимательнее. Наверное, необходимо осторожнее разговаривать с ней и перестать думать, что мы одна команда.
– А разве так не было всегда? Одинокий бродяга, и все такое...
– Да-а... Кстати, раз мы раскручиваем всякие теории, что ты думаешь о следующем: мы не продвигаемся вперед потому, что думаем только об одном преступнике. А что, если существует какой-то заговор?
– Кого?
