— Вспомните его последний разговор с мужем…
— Матвей говорит, что березу-то надо спилить. А Помывкин отвечает, что береза растет на его участке. На твоем участке, но тень падает ко мне. Тень падает к тебе, но только после обеда. Да, после обеда, но клубника растет и после обеда. Растет после обеда, но клубника твоя, а береза моя…
— Чем кончился этот разговор? — перебил я.
— Помывкин прошлой осенью помер от черноплодных напитков.
Второй моей догадкой была мысль, что сидящая здесь женщина всего-навсего не ладит с логикой. Я привык исходить из строгости и последовательности рассуждений. Если так, то этак. Но в человеке полно алогичных мотивов и привходящих желаний. Если Помывкин враг, то он помер от черноплодных напитков, потому что береза твоя, а клубника моя.
— Клавдия Ивановна, муж чего-нибудь или кого-нибудь боялся?
— Меня.
— Почему?
— В Матвее была изюминка, но и червоточинка тоже была.
— Какая?
— Мужику шестьдесят пять, а он стал на девок взирать.
— Были конкретные связи?
— На улице пялился. И по телевизору. Которые поют, ноги у всех голые, без юбок, спины тоже открыты. Гоняла я покойника от голубого экрана.
— Мог он без вас затеять роман?
— Чего?
— Познакомиться с женщиной?
— Ни в коем случае.
— Почему же? Ведь интересовался…
— А я на него тоску нагоняла и звала к себе.
— Вы же сказали, что не звонили и не писали.
— Путем заговора. У моей товарки в доме печка. Надо в лунную ночь открыть вьюшку и звать человека в трубу. Он затоскует и приедет. Да вот не успел, порешили его.
Третьей моей догадкой стала мысль, что Кожеваткина несет чепуху от жары, от меховой шубы. Конечно, женщины более мужчин живут чувствами, настроениями, и ассоциациями. Но не до такой же степени. В конце концов, где же ее здравый смысл, коли нет ума? Впрочем, здравый смысл и есть ум.
Меня многое в жизни раздражает, еще больше злит. И прежде всего — глупость. Когда-нибудь я сяду минимум за трехтомное сочинение, в котором докажу, что все на свете, все-все — людские судьбы, счастье, внешность человека, войны и, может быть, даже извержения вулканов зависят от нашего ума. И я не стесняюсь думать про ближнего, что он дурак; иногда не стесняюсь и говорить. Потому что убежден в благоприобретенности ума или глупости; убежден, что можно стать умным так же, как и овладеть сложной профессией, — надо лишь упражняться. Думать много и о многом, думать постоянно и о разном.
— Клавдия Ивановна, почему вы продали дачу?
— Из-за человечков.
— Так мешали жить? — засомневался я, потому что она упоминала лишь одного соседа Помывкина.
— От зари до зари.
— Сколько же их?
— Матвей считал.
— А вас они не касались?
— Мое дело сорняки таскать да щи варить.
— Как же проявлялась вражда этих многочисленных врагов?
— Каких врагов?
— Человечков, как вы их назвали…
— Нсшто они враги? Вот дрозды — сущие вороги, налетят капеллой и все склюют.
Я молчал, ощущая какую-то иррациональность положения. Седая женщина. Непонятная речь. И тут меня пронзила четвертая догадка, такая же сумасшедшая, как и эта старуха: не она ли убила мужа, сваливая теперь на каких-то человечков?
— Он уже там, — вздохнула Кожеваткина.
— Кто?
— Матвей.
— Где «там»?
— Сорок дней прошло… Его душу на землю уже не отпускают.
— Вы верующая?
— Бог всех спасет.
Она полностью стянула платок, отчего седые волосы привстали изумленно. Рыхлое лицо с мучнистой кожей, светлые глаза без огня и смысла, белые живые волосы… Да она убила, она.
— Клавдия Ивановна, что могли искать у вас в квартире?
— Леший их знает.
— Что могли искать? — повторил я вопрос. — Золото, бриллианты, меха, картины, ценные вещи?…
— Нету у нас таких.
— Ну а деньги?
— В доме не держим.
— А где держите? Кстати, за сколько продали дачу?
— За двенадцать тысяч. Все до копеечки лежат на моей сберегательной книжке.
Логика в ее словах была, ибо законные деньги хранят в сбербанках. Но, видимо, была какая-то логика и в действиях преступника, коли вспарывал диваны и подушки.
— Тогда что же искали?
— Видать, человечков.
— Ага, человечков, — согласился я. — Пляшущих?
— Почему это пляшущих? И ручки есть, и головка. Вылитые человечки.
— Какие человечки, Клавдия Ивановна? — чуть не рявкнул я.
И тут Кожеваткина усмехнулась той усмешкой, которую адресуют непонятливому дурачку. То есть мне.
— Корень такой… Называется женьшень.
— Как этот корень мог оказаться в вашей квартире?
— Эва! Да Матвей их вырастил не один ящик.
— Вы хотите сказать, что на садовом участке он выращивал женьшень?
— Крупный был дока в этом деле. Переписывался с учеными. Но работа адская, пришлось от этих человечков отказаться и дачу продать.
Общение на интеллектуальном уровне. Общение на эмоциональном уровне. Общение на информационном уровне. Общение на подсознательном уровне. Кожеваткина общалась на неизвестном мне уровне. Что там ниже подсознания? Инстинкты?
— Надо панихиду заказать, — вздохнула она.
— Клавдия Ивановна, куда ваш муж девал выращенный женьшень?
— Сдавал.
— Сколько сдавал ежегодно?
— Они, что ли, каждый год зреют? Лет восемь растил… И земля нужна непростая, и поливы, и тень… Прошлой осенью все корни выкопали, сдали и дачу ликвидировали.
