Константин коснулся пальцем с кольцом задней части уха и подтолкнул его вперед:
— Прошу прощения?
— … тебя…
— Тебе придётся говорить громче, мой друг. Ты просто пускаешь пузыри изо…
Якоб схватил его за плечи и крепко обнял.
Константин ахнул, схватившись за Якоба, когда красное остриё его собственного меча царапнуло по груди, он широко и недоверчиво раскрыл глаза.
— Всегда заканчивается плохо, — прошипел Якоб.
Он дрался во многих поединках. Достаточно, чтобы знать, когда не победит. Но когда не можешь умереть, достаточно и ничьей.
Он опустился. Это было несложно. Потребовались все усилия, чтобы удержаться на коленях. А собственный вес доделал остальное.
Позолоченное навершие меча Константина стукнулось о палубу. Клинок скользил сквозь Якоба, пока перекрестье не упёрлось в спину. Герцог пронзительно взвизгнул, когда острие прошло через грудь, вырвалось у позвоночника и дальше через мышцу правого предплечья Якоба.
Не самый почётный конец поединка, может быть, но Якоб не давал клятвы драться честно. По крайней мере в этой части его клятвы были разумными.
Герцог Константин уставился в лицо Якоба, глаза выпучились, вены напряглись, розовые щёки дрожали, затем он выдохнул с кровью и обмяк.
Якоб снова остался там, где в конечном итоге оказываются все мужчины. Один на один с последствиями содеянного.
Он так и лежал там, пронзённый. Рукоять меча прижата к спине. Лезвие прошло прямо через него. Мёртвый вес Константина сверху. Он слабо шарил рукой, которая не была прижата, но он едва мог дышать, не говоря уже о попытке освободиться. Боль была совершенно невыносимой, разумеется.
Клочья горящей парусины полетели вниз. Вода начала захлёстывать палубу, корабль тонул, холодная солёная вода заменила горячую солёную кровь.
Он уже попадал в безнадёжные ситуации. Он играл ведущую роль в некоторых печально известных катастрофах. Но эта была просто конфеткой.
Он беспомощно усмехнулся.
— У нас затруднение, — прошептал он.
Море хлынуло через корму и унесло его.
Брат Диас выбрался из горьких вод Адриатики с ободранными локтями и коленями, аки святой Бруно, извергнутый акулой, смиренный и раскаивающийся в своих грехах.
Он с трудом взбирался по пологому склону пляжа, словно это была гора, обжигаемый солёными брызгами и спотыкающийся о наносы. Соль безжалостно раздирала горло. Он упал на колени, задрожал, встал на четвереньки, разинув рот, глядя на полоску засохших водорослей на отметке прилива, блевал и плевался, слушая как волны жадно облизывают гальку. Снова встал на колени, голый, если не считать флакона с кровью святой Беатрикс и исподнего, всё ещё слегка запачканного чернилами. Шерсть так пропиталась водой, что он чувствовал себя младенцем в мужских штанах. Измученный, с ноющими мышцами, растерявший изрядную часть веры. Свинцовая голова покачивалась на мягкой как желе шее, пока он безмолвно осматривал окрестности.
Не сказать, чтобы многообещающе.
По обе стороны серая полоса пляжа тянулась в затянутую дымкой неизвестность. Изъеденная серым морем, усеянная пятнами серых камней, испещрённая рябью луж, в которых тревожно отражалось серое небо. Впереди галька сменилась низкорослыми дюнами, травой, потрёпанной ветром, несколькими покалеченными деревьями, все склонялись в одну сторону, словно процессия престарелых монахов, унижающихся перед кардиналом.
Он почувствовал холодное покалывание на плечах. Начался дождь.
— Серьёзно? — закричал он в небеса.
Единственным ответом были крики беспечных чаек, сносимые ветром.
Он сделал несколько тяжёлых вдохов. Всхлипов, если быть честным перед собой. Затем со стоном он с трудом поднялся сначала на одну ногу, потом на другую. Постоял, покачиваясь, обхватив себя руками, и сонно повернулся, чтобы посмотреть на море.
Боже, как далеко он заплыл?
Галера всё ещё горела у горизонта, столб дыма возносился в белое небо и в вышине резко уходил вбок, как акварельный мазок. Он повернулся к пляжу и нахмурился. Показалось, или правда белело какое-то пятнышко среди камней? Он неуверенно двинулся вперёд, морщась, когда галька колола подошвы, ветер заставлял щуриться…
Это была нога. Босая нога, с вытатуированной цепочкой рун.
— Вигга! — он перешёл на неуверенный бег. Если недавний опыт должен был чему-то его научить, так это выбору направления для бега по отношению к оборотням — всегда от них, но вместо этого он обнаружил себя бегущим к ней, разбрасывая гальку с каждым шагом. Наверное, в тот момент всё что угодно казалось лучше, чем остаться одному на этом проклятом берегу.
Она лежала в луже лицом вниз, одна нога на покрытом ракушками камне, рваная ткань свисала с лодыжки, волосы плавали вокруг чёрным облаком.
— Вигга! — он прыгнул в лужу рядом с ней, схватил татуированное плечо, намереваясь перевернуть её.