Глубокая тишина, в глубине которой каждый шаг, слово или шёпот рождали гулкое эхо. Горько-сладкий запах полировки и старого ладана. Бесконечные ряды скамей, рассчитанных на тысячи человек, потемневших от веков полировки благочестивыми задницами. Монахини в багряных капюшонах склонились с горящими огоньками над лесом свечей, торчащем из куч старого расплавленного воска. Звезда из сотни копий над алтарём, установленная на огромном колесе из стали и золота. Копья блаженных героев Первого крестового похода, которые сражались и побеждали, а затем проигрывали ещё до рождения Якоба. А в центре — пять стеклянных сосудов, в каждом из которых хранилось перо ангела в солёном растворе — реликвии ангельского явления, побудившего святого Адриана заложить краеугольный камень базилики, зарытый глубоко под алтарём. И сейчас над ним стояли Патриарх и целая армия священников в позолоченных облачениях, усыпанных тёмными драгоценностями, готовясь провести императорскую коронацию и королевскую свадьбу в едином действии.
Стены были почти не видны из-за акров образов, втиснутых в рамы от мозаичного пола до затенённого купола. Некоторые были маленькими, как ладонь Якоба. Другие — огромными, как дверь амбара. Некоторые были оправлены в серебро или золото. Некоторые были вставлены в грубо обработанное дерево, отполированное веками обожающих кончиков пальцев. Тысячи и тысячи святых и ангелы в виде крылатых людей, и ангелы в абстрактных образах: круги глаз, спирали крыльев, лучи огня, заросли цепких рук.
Одна фигура привлекла внимание Якоба: не похож на одного из святых, с этими их глазами, вечно благоговейно закатанными к небу, а в шрамах и с едва заметной улыбкой. Словно вместо размышлений о добродетелях он придумал шутку и старался не рассмеяться:
— Святой Стефан? — спросил брат Диас.
— Великий защитник. Покровитель воинов. — Якоб понял, что потянулся, почти коснувшись киота, и отдёрнул руку. — Я годами носил такой образок. Прикрученный к обратной стороне щита. Просто мазня, далеко не такая изящная, как эта.
— Что с ним стало?
— Похоронил вместе с другом. — Якоб поморщился. Он привык к боли, но сейчас приступ был поистине острым. — А может, врагом.
— Чьи это могилы? — спросил брат Диас, кивнув в сторону святилища рядом с ними, на кафедру, надписи и ряды обветшалых гробниц.
— Герои Трои, отдавшие свои жизни, защищая город во время Второго крестового похода. Это, должно быть, Вильгельм Рыжий. — Якоб посмотрел на статую зловеще сверкающего идеального воина. — Сомневаюсь, что скульптор когда-либо встречался с ним. Ни за что не догадаешься, что у него одна нога короче другой и самый кривой нос в Европе. Посмотри на него сейчас. Вечно молодой. Вечно великолепный.
Брат Диас кивнул на пару пустых каменных ящиков, всё ещё ожидающих своего груза костей:
— Может быть, когда-нибудь и тебе найдётся место рядом с ним.
Якоб фыркнул:
— Боже, надеюсь, что нет.
— На что же ты тогда надеешься?
— Тихо умереть во сне и не оставить после себя следа.
— Ты? — брат Диас выглядел поистине потрясённым. — Твою жизнь несомненно стоит прославить! В скольких крестовых походах ты участвовал?
Вздох Якоба был настолько глубоким, что старые раны на груди загорелись, каждая со своей печальной историей неудач, ошибок, сожалений:
— Два против эльфов. Один против язычников в Ливонии. Один против саримитян в Бургундии. Один против Сомневающихся в Баварии, хотя там почти не было сражений, это было просто убийство. Затем крестовый поход Папы Иннокентии Четвёртой против последователей Пяти Уроков. — он фыркнул, от чего боль пробрала до кишок. — Мы даже не добрались до Афри́ки. Остановились на Сицилии пополнить запасы, и оказалось — гораздо проще разграбить Мессину и улизнуть домой, не понеся никакой ответственности.
— И всё же, — сказал брат Диас. —Ты — святой воин, исполняющий личные приказы Папы!
— Возможно, она пока не разбирается в людях.
— Я своими глазами видел как ты по крайней мере четыре раза рисковал всем, чтобы защитить принцессу Алексию!
— Тот, кто не может умереть, не может рисковать, брат Диас.
— Но ты сражался в великих битвах, одерживал великие победы, получал тяжёлые раны…
— Мои величайшие битвы я вёл против самого себя, и все они закончились поражениями. Я пострадал гораздо меньше, чем заслуживаю.
Брат Диас смотрел на статую Вильгельма Рыжего, глядевшего куда-то вдаль.
— Поэтому ты всегда ищешь больше?
— Больше чего?
— Страданий. Ты осмеливаешься оказаться вне спасения? — брат Диас указал на гулкую тьму над ними. — Этот суд — Божий.
— Тот, кто не может умереть, не может быть судим.
— Кто не может умереть, у того не может кончиться время на искупление. Выдвинуть собственное обвинение, вынести собственный вердикт, объявить собственный приговор… — брат Диас мягко покачал головой. — Это попахивает высокомерием, Якоб из Торна. Это попахивает гордыней.
— Наконец-то ты заглянул мне в душу, брат Диас. Ты мудрее, чем я думал.
— Легко быть мудрым в отношении чужой жизни и чужого выбора.
— Но мало кому удаётся. Признаюсь, когда мы впервые встретились, я не возлагал на тебя больших надежд.