— Скоро узнаем. — он вытащил кинжал и одним решительным движением перерезал все эти болтавшиеся нити. — Лучников на стены, капитан, прямо сейчас. — Мужчина уставился на него, моргая, и Якоб схватил его за плащ и подтащил к себе. — Никто не должен сомневаться.
— Прямо... лучников. — и он начал указывать людям на лестницы. Подсовывать задачи, чтобы они не оглядывались на смерть, стоявшую за плечом.
Якоб медленно наклонился. Наскрёб горсть земли. Растёр между воспалёнными ладонями, между ноющими пальцами.
— Что вы делаете? — спросила принцесса Алексия.
Она ещё меньше походила на принцессу, чем обычно. Мокрые волосы спутались и прилипли к бледным щекам, одежда забрызгана грязью, костлявая рука теребила другую. Но Якоб давно понял — нельзя судить о человеке только по внешнему виду. У каждого может обнаружиться благородство и величие самым непостижимым образом, в самый неожиданный момент. Благородство и величие были для него теперь недостижимы. Сгинули в прошлом. Но, возможно, он мог создать место, где другие смогли бы их найти.
— Старая привычка, — сказал он, медленно выпрямляясь. — Перенял у старого друга. — у старого врага. Он подумал о лице Аана ибн Хази, растиравшего грязь пустыни между ладонями. Эта невозможная улыбка, когда вокруг него люди предавались ярости или плакали. Спокойный глаз бури в океане паники. — Знай землю, на которой стоишь. Сделай её своей землёй. — Якоб как смог повторил улыбку Хази. Хотя это заставило заныть старую рану под глазом. Ту, которую оставил ему Хази. — Смелость, ваше высочество.
— Смелость? — прошептала она, затем вздрогнула от громкого рёва за стенами. Он едва ли был похож на голос человека. Скорее на голос разъярённого быка.
— Или, ещё лучше, ярость.
— Добрый совет, — сказал герцог Михаэль, обнажая меч. Он держал его свободно и легко, как кузнец любимый молоток — явно далеко не в первый раз.
— Защищайте племянницу. — Якоб хлопнул его по плечу, направившись к воротам. Они закачались от сильного удара снаружи, прут, служивший засовом, подпрыгнул в скобах.
Это напомнило ему осаду Трои во время Второго крестового похода. Сотрясающие землю удары тарана по трижды благословенным дверям. Щепки, летящие от перекладин, толстых, как корабельные мачты. Ведьминский огонь мерцающий между балками, когда епископ Отто, который вскоре станет святым Отто, по очереди возносил молитвы каждому архангелу, а боевые песни эльфов за стенами создавали неземной аккомпанемент.
Это напомнило ему битву на болоте Ратвы. Неприветливая земля и рукоять меча. Хлещущий по лицу дождь и холодный, резкий, чистый воздух в лёгких.
Это напомнило ему день, когда они штурмовали башню в Коргано, этот едкий, кислый запах горящей соломы, визги раненых, паника умирающих.
Но когда достигаешь определённого возраста, любое событие о чём-нибудь да напоминает.
Ворота снова содрогнулись.
— Что мне делать? — спросила Солнышко, опускаясь рядом с ним.
— Выживать. — Якоб ухмыльнулся ей. Ухмыльнулся эльфийке. Как всё меняется. — Каждый раз случается дерьмо, да, Солнышко?
— Обычно это случается немного позже. — и она натянула капюшон, глубоко вдохнула и исчезла. На мгновение он увидел в дожде некий силуэт, где она была. Или где её не было. Потом даже это исчезло. Дождь усилился, ветер метался по двору, заставляя плащи стражников развеваться, а табличку с медведем танцевать на единственной скрипящей цепи.
Якоб сдёрнул щит со спины. Поморщился от боли в плече, когда просунул левую руку в ремни:
— Ждать! — полурёв-полурычание, которое он отточил как смертоносное лезвие на сотне полей сражений. — Ждать!
Можно копить сомнения прежде. Можно шлифовать сожаления после. Но пока идёт бой, цель должна быть простой. Убей врага. Не умри сам.
Он вытащил меч. Поморщился от застарелой боли в пальцах, сжимая рукоять.
Как всё меняется. Как всё остаётся прежним.
Ещё один рёв из-за ворот. Ещё один сокрушительный удар по выветренному дереву.
— Готовься! — проревел он.
Клятвы удержат его на ногах, когда плоть ослабеет. Когда мужество ослабеет. Когда вера ослабеет.
Мир может сгореть дотла и разлететься вдребезги, и всё может быть потеряно, но его слово нерушимо.
Ворота снова закачались.
— Алекс, ты ранена?
Она услышала слова, но они казались бессмысленной хернёй — набор бесполезных звуков. Она тупо уставилась на герцога Михаэля, или своего дядю, или кем бы тот ни был.
— А? — и она вздрогнула от брызг грязи, плеснувших в лицо.
Во дворе был настоящий хаос. Лошадей тащили в маленькую конюшню, которая не могла вместить и половины, гривы развевались, копыта стучали. Солдаты кричали и визжали, бросаясь к стенам.
Один стражник, возможно, был моложе её, и у него оторвалась пряжка шлема, который всё время падал ему на глаза, и стражник поднимал его, но тот снова падал.
Теперь дождь лил, как из разломавшейся водосточной тубы. Какого-то стражника вытащили из седла, его руки сжимали обломанное древко стрелы в животе.
— Это плохо? — хрипло стонал он. — Это плохо?
Алекс не была хирургом, но была уверена, что стрела в теле — это нехорошо. Стрелы острые, а тело — жалкое мясо.
Дядя держал её за плечи и тряс: