В голове вертелось много вопросов. Что она делала? Почему у неё болит передняя лапа? Почему она на лодке и почему палуба такая наклонённая? Но разум Вигги-Волчицы был не очень большим, в нём едва хватало места для одного вопроса за раз, и тот, который всплывал наверх, давил все остальные. Тот же, что и всегда.
Затем ещё один.
Кто эти нечёткие ушлёпки, тыкающие в неё зубочистками?
Дым натянул на палубу застенчивую маленькую вуаль, вот у них и не получалось как следует рассмотреть друг друга. Поэтому они не могли определить форму существа, прижатого к палубе и царапающего когтями дерево. Тело извивалось взад и вперёд с опущенными плечами и высоко поднятыми бедрами, тело жаждало прыжка, всё дрожало от предвкушения.
А затем игривый ветерок резко унёс дым, и они внезапно были представлены друг другу. Трое мужчин с копьями и шлемами, все красиво отделаны золотом и полны мяса от ботинок до бровей.
Она была очень рада их видеть, её приветственная улыбка была такой огромной и слюнявой. Но они не были столь же рады знакомству с ней.
— О, Боже, — сказал один.
Люди часто говорили так, увидев Виггу-Волчицу, и это было загадочно, она сомневалась, что они с богом сильно похожи. Поэтому она набросилась на человека, вцепилась когтями и встряхнула его так, что внутренности вылезли наружу красной липкой струёй.
Один из оставшихся ударил её копьем, и она перепрыгнула через него, затем, когда он ударил снова, проскользнула под него, но после нескольких ударов ей надоело уклоняться от копья, поэтому она вырвала его у него из рук и разорвала ему грудь своими челюстями, обнюхала и облизала помои внутри, но они ей совсем не понравились.
Последний отбросил своё копьё и бросился бежать, но успел сделать только шаг, прежде чем она набросилась на него, быстрая, как сожаление, схватила за шею и дёрнула так яростно, что его голова отлетела и запрыгала по палубе. Вигга-Волчица начала вынюхивать кусочки из горлового отверстия, когда у неё возникла мысль.
У неё был монах, не так ли? Её собственный монах.
И она обернулась, но не увидела его, и ей пришло в голову — возможно, они убили его, и это мгновенно довело её до крайней ярости, до дрожи от негодования, ведь если кто-то и собирался кого-то убить, так это, нахрен, была она. Ярость откинула её голову назад, скрутила позвоночник как штопор и вырвала из неё такой громкий рёв, что он заставил дрожать всё внутри и выдул облако кровавого тумана из разинутой пасти.
Жажда мести вскипела и заполнила весь её разум.
Она хлестала лапами и носилась по скользкой палубе, по пути задев пару солдат и оставив их изрезанными и кричащими, она сжалась и прыгнула сначала на таран, затем на платформу наверху, и проникла на другой корабль. Большой, плохой, воняющий рыбой корабль.
Живые ли корабли? Видят ли корабли сны? Содержат ли корабли мясо? Она узнает. Она разобьёт его.
Она грызла его, пока не находила хорошее мясо.
Где бы оно ни было спрятано.
Бальтазар Шам Ивам Дракси был не из тех, кого можно застать врасплох.
Он увидел иглу, узнал руну, сразу понял методологию. В тот момент, когда он почувствовал укол булавкой, а вместе с ним и холодное вторжение разума колдуна, он начал беззвучно произносить первый стих надёжного и универсального Иозиила. Впечатал символы в своё сознание, расположил в правильном шестиугольнике и заставил вспыхнуть со всем своим возмущением. Он создал из них непроницаемую стену, затем, не отвлекаясь на адский вой, эхом разносящийся по затопленному трюму откуда-то сверху, сосредоточил всю свою волю на одной точке и в центре этого шестиугольника начал проделывать ментальное отверстие.
Ибо игла и руна были не как таран галеры: оружие, бьющее только в одном направлении. Они были брешью, через которую можно совершить нападение, но из которой также могли выскочить бдительные защитники. Они были проводником между двумя умами, и через них теперь потянулся Бальтазар, готовый поменяться ролями с этим самоуверенным взломщиком мозгов… но почувствовал, что его остановили.
Движение его настоящих физических глаз показалось чрезвычайно сложным, но он заставил их закатиться вверх. Колдун беззвучно произносил заклинания, глаза сузились от яростной концентрации, указательный и большой пальцы вросли в иглу, застыв в моменте, когда игла пронзила его кожу.
Смущало уже быть рабом матери церкви, но превратиться в марионетку какого-то трюкача-афериста было бы слишком большим унижением. Бальтазар удвоил усилия. Он сметал всё несущественное, игнорируя бурлящую воду, которая лилась вокруг тарана, игнорируя холод, поднимающийся к животу и выше, игнорируя острую боль во лбу. Он заставил свою волю продвинуться через иглу, через руну прямо в разум колдуна.
Бальтазар одерживал верх, чувствовал сквозь покалывание дрожь указательного и большого пальцев противника на игле, как будто они были его собственными. Ещё немного. Чуть-чуть... ещё...