Антуан Лубе, известный как Проныра, заработал состояние на импорте-экспорте. Я так и не понял, что он импортировал и экспортировал. Он живет в Лондоне и еще богаче, чем я. Время от времени я навещаю его — пианино на вокзале Сент-Панкрас одно из моих самых любимых. Антуан единственный из нас обзавелся семьей: у него две красавицы-дочери, а недавно он стал дедушкой. Однако чувствует Антуан себя скверно: его легкие до сих пор забиты пылью дома, который обрушился ему прямо на детство и вогнал всю улицу в долги. Бронхи Антуана наполнены пустотой, которая скоро заберет его, и можно будет говорить, что то здание убило наконец всех своих жителей.
Даниэль Минотти, известный как Данни, так и не останавливался с нашего побега. Он бороздит планету вдоль и поперек: едва поставив чемодан, берется за первую попавшуюся работу, а затем едет дальше. Иногда он стучится в мою дверь и клянется, что с бродяжничеством покончено, что он больше так не может и в этот раз точно осядет. Иногда он плачет, просто так, без причины, особенно когда мы немного выпьем. Он шепчет: «Знаешь…», но никогда не договаривает. Ранним утром меня будит скрип двери: Данни ушел. И однажды он не вернется.
Морис Ногес, мой старик Момо, по-прежнему живет по соседству. Его соцработник перешел на полный рабочий день. Мудрецы стареют быстрее, и в глазах Момо вечер уже спустился на лазурный берег из детства. Приступы эпилепсии прекратились, однако ему тяжело передвигаться: громадное тело утопает в бархатном кресле, а на коленях — кучка серых тряпок, которая раньше была плюшевым осликом.
Уже поздно, мадам, месье. История подошла к концу. Осталось последнее.
Пожалуйста, навестите Момо. Навестите, пока не поздно. Спросите его: правда ли все то, что вам рассказал старик, играющий на пианино в аэропортах, на вокзалах — в любом общественном месте. Он улыбнется и кивнет.
Приехал последний поезд из Барселоны, на часах — ноль тридцать пять. Ее там нет. Кафе закрывается, шторы опускаются. В этот сиротский час все спокойно. Нам пора прощаться.
Завтра мне рано вставать.
