— Да, я отправила ваше письмо.
— Уверена?
— Может, тебе еще и чек предоставить?
Немного согревшись, я подошел к пианино.
— Итак, сегодня мы разучим…
— Нет, сегодня ты разучишь и будешь заниматься за двоих. Постарайся играть так, чтобы я делала успехи, а родители обрадовались. Особенно папа. Он не любит тратить деньги впустую. Я же буду читать. В следующую субботу тебя ждет то же самое. И через две недели. Поэтому постарайся дозировать мои успехи и перестань смотреть на меня, словно побитая собака.
Я был в долгу, поэтому начал играть — точнее, бить по клавишам, чтобы молоточки поднялись и застучали по струнам, чтобы раздалась нота, чтобы она встроилась в мелодию, в гармонию или в обе сразу. Тут и речи не могло идти о музыке. Роза наблюдала за мной поверх книги.
— Забавно, — прошептала она.
— Что именно забавно?
— Ты больше никогда не играл так, как в первый день в кабинете аббата.
Я совершенно не находил это забавным. Совсем. Меня беспокоило, что она заметила.
— Не помню, чтобы играл как-то по-другому.
— Ошибаешься. Если ты снова заиграешь как тогда, я услышу и узнаю тебя даже на краю мира. Кто рассказал тебе о Марке Боане?
Роза закрыла книгу. Она перескакивала с темы на тему с непосредственностью акробатки. Я постарался изобразить самодостаточность:
— Все знают Марка Боана.
— Нет. Тебе мама рассказала, не так ли? Чем занимались твои родители?
Два месяца безразличия, и вдруг обстрел со всех сторон. Земля дрожала, спрятав страх во рту, за стеклами серебряные стрелы перечеркивали воздух. Я едва сдерживал раздражающий порыв бежать со всех ног.
— Ботинки, которые носит твой отец, называются «оксфорды»… Мой папа делает такие. Делал. То есть не сам, у него была фабрика. Обувь и матрасы.
— Как умерли твои родители?
Stabat mater dolorosa.
Juxta crucem lacrimosa.
Dum pendebat Filies.
— Ты не хочешь об этом говорить?
«Стояла мать скорбящая, в слезах, у креста, на котором повесили ее Сына». Ее бесформенного сына, в шипах, в черной гуаши, смешанной с кровью, потом, слезами, — в гуаши, перечеркивающей лицо и кривой рот, откуда льется уксус на дешевую бумагу. Джованни Баттиста Перголези написал самую нежную музыку всех времен. А я рассмеялся. Рассмеялся в лицо человеческому горю.
— Авиакатастрофа.
— Хм-м-м.
Ни «мне жаль», ни «это печально, ужасно, бедный Джозеф». Просто «хм-м-м». Больше Роза со мной не разговаривала: ни в тот день, ни в течение следующих месяцев я не слышал от нее ничего, кроме «здравствуй», «спасибо», «до свидания». И я был благодарен ей за это. Ненависть, как и молитва, насыщается в тишине.
~
На следующий вечер Мари-Анж тоже не произнесла «дозор». Она не произнесла этого слова ни в следующее воскресенье, ни две недели спустя. Пришлось смириться с очевидным: либо наше письмо потерялось, либо кто-то вскрыл его до нее и принял за шутку. Мы предпочитали не думать, что она прочитала письмо и решила ничего не делать.
Наступил ноябрь, принеся с собой влажную режущую серость, которая заперла нас за истекающими грязью стеклами. В подвале запустили огромный паровой котел — его рев слышался сквозь каменные стены. К остальным обязанностям прибавился уголь, к великой радости Лягуха, который каждый раз, пересекаясь с Эдисоном, делал замечание: «А ты разве не на угле сегодня?» — а затем разражался жирным хохотом курильщика. Топливо нужно было доставить от угольной кучи прямо в пасть чудовищу, и поначалу рвение малышей удивляло меня. Они толкали огромные тележки, держась каждый за свою ручку под довольными взглядами взрослых парней. Подростки внушили самым маленьким, что если угля не будет хватать, то в котел отправят их. Что один крошечный сирота горит дольше, производя такое тепло, за которым охотятся все тролли мира.
Синатра сходил с ума: подпрыгивал каждый раз, когда у ворот сигналила машина. Обещанный эксперт так и не приехал, вместо него нас навещали то грузовик с хлебозавода, то доставка угля, а один раз даже семья немцев, которая заблудилась и думала, что у нас отель.
— Все опять из-за этого еврея, — шептал Синатра.
— Что тебе сделали эти евреи? — поинтересовался я однажды.
— Они мешают мне увидеться с отцом, вот что они мне сделали. А теперь задерживают эксперта.
Эдисон редко открывал рот, отдавая все свое время размышлениям об электрических цепях, плюсах и минусах, но тут вдруг заговорил:
— Ты задолбал.
— Тебя кто-то спрашивал? Возвращайся в Африку.
— Я из Юра, мудила!
Эдисон схватил Синатру за горло, началась драка, а затем оба скрепя сердце пожали друг другу руки под наблюдением Проныры, нашего тайного шефа. Синатра признал, что ничего против евреев не имеет. Эдисон — что Синатра не мудила.
