Рашида уволили в тот же день, запретив попрощаться с нами. Парень, который в тот день полол грядки, видел, как Рашид сел в машину. Мальчик клялся, что учитель плакал. Больше мы его не видели. Рашид этого не знает, но мы единогласно включили его в ряды Дозора одним из самых почетных членов.
В тот же вечер за несколько дней до моего семнадцатилетия Данни разбудил нас посреди ночи:
— Пора.
~
Испанский поезд выскочил из туннеля, покачивая вагонами с топливом. За ним, словно стервятник, следовал тяжелый сернистый запах машинного масла. Тошнота скрутила мне живот. Кожа Проныры блестела от пота в темноте. Настоявший на том, чтобы проводить нас, Безродный стоял весь бледный.
— Слишком рано, — повторял Эдисон, качая головой. — Мы не готовы. Еще два месяца. Мы не выдержим дистанцию.
Данни влез на какую-то цистерну и вгляделся в темноту — ночь редкой удачи или ошибочных расчетов.
— Без Рашида еще долго не будет уроков физкультуры. А тренируясь просто так, мы вызовем подозрения. Сейчас или никогда.
Послышался скрип, и Данни спешно слез. С Проныры пот тек ручьем. Я согнулся пополам, чтобы блевануть, но ничего не вышло. Где-то далеко металлический скелет уже начал свой звонкий танец. Гремя ржавыми костями, приближался поезд.
— Как только проедет последний вагон — бегите, — приказал Эдисон. — И между рельсами, а не рядом, понятно? На стенах туннеля висят фонари — не сводите с них глаз. Постарайтесь изо всех сил.
Момо похлопал меня по плечу, как обычно, улыбаясь. Он покачал головой, Азинус помахал ушами вместе с ним. Нам больше не нужны были банальные, очевидные слова, чтобы понимать друг друга.
— Ты не побежишь?
Момо снова покачал головой.
— Ты никогда и не собирался бежать.
Тогда он выдавил два слова — единственные, которые я от него слышал за всю жизнь. Скопившись где-то в глубине горла, они неловко вылетели, чтобы облегчить нам прощание.
— Здесь… лучше…
Звук приближающегося поезда отдавался в каждом теле. Поднялся ветер. «Здесь лучше». Момо предпочел приют жизни, ожидающей его за стенами. С первого дня в приюте я жаловался на свой статус отверженного, неприкасаемого, но хватило всего двух слов — «здесь лучше», — чтобы понять: нам еще повезло. Быть сиротой без родителей — печально, хуже — быть сиротой без себя самого. Я обнял Момо и прошептал ему на ухо:
— Я вернусь за тобой.
Казалось, он поверил. Вдалеке замерцали фары локомотива, толкая вперед свет. Какой-то инженер, видимо в душе поэт, окрестил тот состав «А1А-А1А 68000». Если и гибнуть под колесами, то я бы предпочел, чтобы меня раздавил «Калифорния Зефир», «Эмпайр Билдер», «Кэпитал Лимитед» или любой другой американский поезд со звучным названием.
Мы повернулись к Безродному. Он протянул руку ладонью к земле.
— Мы — Дозор.
— Теперь ты — Дозор, — поправил Данни.
Мимо летели вагоны, с грохотом вгрызаясь в черную дыру. Показался последний, подгоняемый темнотой сзади состава.
— Приготовьтесь! — крикнул Эдисон.
В тот самый момент Этьен вышел из хижины покурить. Завхоз в недоумении вытаращился на нас, переводя взгляд с поезда на кучку отчаянных сирот, пока вдруг не понял. Последний вагон исчез. Этьен открыл рот, тут же его закрыл, повернулся спиной и ушел обратно в хижину.
Я не мог бежать. Это было невозможно — я совершенно не чувствовал ног.
— БЕЖИМ! — заорал Эдисон.
Он первым помчался в туннель. За ним — Проныра, затем — Данни и, наконец, я.
Безродный помахал нам на прощание, медленно опустил руку — и ринулся вслед за нами со всех своих десятилетних ног.
~
Я хотел повернуть назад. Данни схватил меня за плечо, крепко сжав ладонь.
— Он уже мертв, а ты, идиот, только что потерял десять секунд.
Каждый сам за себя. Я бросился со всех ног, я никогда не бежал так быстро: прочь от приюта, прочь от преследующей по пятам смерти десятилетнего мальчика. Не судите меня. Каждый сам за себя — это девиз не эгоистов, а фигура речи, гласящая, что ничего, кроме нас, уже не важно. Что мы хоть чего-то стоим, поскольку, даже потрепанные и разбитые, мы должны спасать себя — того самого себя, которого у Момо уже практически не осталось.
Красные огоньки на последнем вагоне поезда исчезли. Монотонные фонари, словно нить Ариадны, вели нас к далекому, возможно, воображаемому выходу. Впереди на грани полного мрака мигали силуэты Эдисона и Проныры. Легкие горели. Туннель казался знакомым. Ну конечно — Забвение и его бесконечный ход времени. Я не мог сказать, сколько времени уже бежал: две минуты или два века. Кто-то плакал и кричал одновременно. Легкие горели. Шпалы под ногами, далекий скрип вагонов, отвратительный запах креозота, окружающий нас. Надо было сбавить обороты: на старте я потратил слишком много сил, чтобы дотянуть до конца. Ошибка новичка. Эдисон и Проныра исчезли. Данни бежал где-то позади. Или впереди. Легкие горели. Я пытался перевести дух, выхватывал каждый атом кислорода из жадной темноты. Во рту пересохло — язык был вкуса той ночи.
Долгие часы бега впереди. К чему молиться? Слова не просочатся сквозь стены туннеля. Но все равно, если там, наверху, кто-то есть, помогите нам. Аминь.
