В комнате было тихо, тепло, спокойно, и в общем- то уютно, но Сосновский почему-то уюта не ощущал. Почему же он не спал в три часа ночи? Этому было самое простое объяснение, во всяком случае он сам это понимал: он писал роман. Писать предпочитал по ночам — от самой обстановки ночи ощущая наибольший комфорт.
Но в этот раз все было не так. Работа не шла. Мысли бродили, а слова не желали укладываться на бумагу.
Как себе Володя представлял, новый роман должен был стать грандиозным явлением в пролетарской литературе. В нем Сосновский хотел раскрыть образ новой женщины, пламенной героини, которая наряду с мужчинами на фронтах гражданской войны борется за дело революции, за новую жизнь и большевистские идеалы. Разбив коварные банды атаманов, орудующих в сельской местности, героиня должна вернуться в город и поступить на завод, чтобы наладить ударное производство. Вкратце Володя уже написал о своем замысле в издательство, опубликовавшее его предыдущий роман «Краски рассвета», и получил добро. Замысел хвалили, издательство уже ожидало новый роман. Обещали грандиозный успех…
Казалось бы — чего еще? Нужно было только сесть за письменный стол и быстро воплотить великий замысел в реальность. Но вот с этим-то как раз и были серьезные проблемы.
Во-первых, Сосновский никак не мог придумать подходящее название — ну не ложилось оно на бумагу, и все тут! А во-вторых, и в главных, — роман не писался, как ни крути. И Володя уже начал приходить в отчаяние. Нет, кое-что, конечно, писалось, он ведь не переставал работать. Скомканные, обрывистые фразы, полные нужных и правильных слов об идеалах большевиков. Которые, конечно же, без сомнения, одобрили бы в издательстве. Эти слова были красивы, правильны и во всем соответствовали духу брошюр и пропагандистских листовок, которые раздавали на производстве и в каждой организации.
Но вдруг, впервые в жизни Володя почувствовал, что слова эти. абсолютно мертвы. Они не имеют ничего общего с реальной жизнью. Мало того, после их произнесения жизнь вдруг становится серой и скомканной, как будто они были каким-то заклинанием, которое имеет обратную силу: не оживлять, а умертвлять. И после произнесения таких, в общем-то, правильных слов все вокруг оказывалось зловеще мертвым.
Впервые почувствовав это, Сосновский пришел в ужас. Конечно, он не говорил никому об этом. Не то было время. И Володя молчал, но постепенно сам пришел в ужас от того, что уже не может мыслить по-прежнему. С ним что-то произошло, а вот что именно, он не мог ни объяснить, ни понять. И это невыносимым страхом наполняло его душу.
А второй страшной бедой было то, что Володя никак не мог увидеть того героического образа новой женщины, который он должен был описать. Он его попросту не чувствовал. За свою жизнь Сосновский знал и видел много женщин из разных социальных слоев, но все они никак не хотели укладываться в общую схему, которую он себе представил.
Впервые в жизни его посетила странная мысль — для женщин нельзя установить какого-то общего знаменателя. Они слишком разные. И, как ни парадоксально это звучит, между ними всеми нет ничего общего. Каждая женщина индивидуальна. Это открытие просто потрясло его. И это было ужасно — он понял, что из-за этого он не может писать…
Роман действительно не сдвинулся с мертвой точки — перед глазами Володи никак не вырисовывался требуемый героический образ, идеальный образ классической пропаганды большевизма.
В общем, роман не шел, а мысли, которые посещали Володю, были страшны. Он вдруг подумал, что нет ничего ужаснее идеального образа! Он бездушен, как бездушна хорошо отглаженная белоснежная скатерть без единой драпирующей складки.
Но Володя как писатель понимал, что скучный образ, то есть идеальный образ, это — смерть. Конечно, он понимал, что не станет гениальным автором, но навевать невыносимую тоску на читателя и на самого себя тоже не хотел. В Сосновском проснулся писатель — он понимал, что может что-то сказать миру. И очень этого хотел.
На самом же деле Володя прекрасно понимал истоки своих мучений: все женские образы, все идеалы, которые он хотел создать, пусть только на бумаге, разбивались об один образ, в котором не было ничего ни от идеала, ни от создаваемой им правильности…
Этот образ, который преследовал его вот уже какие сутки подряд, оставался каким-то смутным отпечатком абсолютно во всем. Образ, достойный осуждения, по, между тем, безнадежно захвативший в плен его душу. Образ неправильной женщины. Без достоинств. Состоящий из сплошных недостатков. Образ женщины, чьи темные глаза были во всем, к чему прикасался его взгляд, самым живым из того, что оп видел.
Но этот образ Сосновский пе мог описать па бумаге — из воровок пе делают героинь. Героиней могла быть кто угодно, по только не воровка. А значит, литература, новая пролетарская литература, не имела ничего общего с жизнью. С его жизнью. Володя пе мог этого не понимать.
