– О! Пока не забыл… – сказал Бруно и встал из-за стола.
Дитфрида как током ударило. Он все ещё думал о рассказе Бруно про встречу с родителями…
«…Эта водка точно не палёный спирт?..» – спрашивал он пустоту, косясь на пробку.
– Вот, возьми.
Дитфрид посмотрел на Бруно, стоявшего справа. Он протягивал книгу в чёрной, кожаной обложке. Дитфрид взял её, жестом поблагодарив и что-то промычав.
– Я написал её три года назад. – сказал Бруно, садясь в кресло, – Здесь изложена наша философия. Философия, существующая в девяти кругах Кали Юги, как небо над нашими головами.
Пока Бруно открывал бутылку и наливал уже третий состав, Дитфрид, с трепетом ребёнка, поймавшего крысу, осматривал книгу.
Бруно приподнял рюмку и, жестом, предложил Дитфриду. Дитфрид незамедлительно поднял свою. Они чокнулись, выпили и запили соком…
7
Городской ветер приятно высушивал лицо, делая тоже самое с душой. Он пришёл в город ради воздуха. Этот городской смрад свободы и раскрепощённости… Несмотря на свой устрашающий вид, свобода в Розеделце была. Здесь же она становилась наглядным примером последствий
Розеделц всё ещё был и мог быть тем местом, где чувствовалась идиллия, истекающая дымом фабрик, как пробитый бензобак бензином.
Дитфрид покинул улицу, по которой бродил уже около двух часов и оказался в квартале эмигрантов. Здесь находились крайне презентабельные места жительства, отправляющие мимо проходящего, прямиком в прошлое… Так далеко, насколько позволяет осведомлённость оного.
За исключением шести квартир, расположившихся зигзагом от середины и до конца квартала, все квадратные метры здесь, были выставлены на продажу. Что не имело практического значения, так как маленькие и средние квартирки стоимостью от пятисот тысяч до миллиона евро, не были в ходу у жителей Розеделца. Даже состоятельные граждане, заканчивали свой выбор жилплощади на двух-трёх комнатах в отделанных «муравейниках».
Внешне, «муравейники» были либо крайне современными потомками брутализма, либо что-то среднее между модерном и модернизмом. Чуть реже встречались образцы конструктивизма. Постмодернизм и хай-тек приходился на приближённые к окраинам районы и, собственно, центр города.
Что же до квартала эмигрантов, здесь стиль зависел от количества квадратных метров. Либо кирпичная, либо просто готика. Вокруг квартала же, царил деконструктивизм, как и, собственно, практически везде в городе, за исключением Unterirdischstrasse, где были обычные хрущёвки и за исключением гетто, где дома были построены в стиле северного модерна…
Он углубился в квартал, рассматривая пустеющие квартиры и домики, как ребёнок в зоопарке рассматривает вольер с ягуаром.
Он любил архитектуру. Эта любовь нашла его там же, где и любовь к Норвегии. Нельзя смотреть на Норвежские домики с тихим сердцем. С такой же чистотой были и здешние постройки… Дитфрид прикусил нижнюю губу. Пробудившееся восхищение архитектурой напомнило ему, почему он сюда пришёл.
– Джорг… – едва слышно вырвалось у него.
В этот раз, Дитфрид хотел понять, что ему мешает найти точки соприкосновения с увлечениями младшего брата. Энтомология и всасывание всеми фибрами, информации о докембрийском эоне, – пока что, только о нём, – едва-ли имели что-то общее с архитектурой. Будь то архитектура Ура, Вавилона или Кёльна… и тем не менее, при желании, можно было привить друг другу интерес к личным увлечениям. Зачем? Чтобы не воспринимать брата как засидевшегося гостя…
Он повернул. Мысли переключились на другого человека. На Адалрика. У Дитфрида были «целительные» места из-за каждого члена семьи.
Отец, сам того не зная, выгонял Дитфрида в лес. Джорг, в квартал эмигрантов… а вот Адалрик… пока что не навёл Дитфрида на третье место. Не навёл, потому что с ним нельзя было напороться на серьёзные проблемы. Его стоически-индифферентное отношение к жизни поражало, немного бесило и, иногда, слегка пугало.
