И спатеньки!"
Все тихо затуманилось, поплыло.
Снотворный мягкий змей, не торопясь,
По крови расползался. Я хотел…
Я что-то, кажется, сказать еще пытался,
Но вдруг увидел, что уже уснул.
Мне снилось, что я вновь в родной деревне,
В полупустой натопленной избе,
И будто бы вернулся я с охоты.
Я весь в грязи, с меня свисают клочья
Свалявшихся болотных, прелых трав,
На поясе висит тяжелый заяц,
И медленно и мерно каплет кровь
С него на светлый, выскобленный пол.
Вдруг бабушка вошла. "Не ждали, внучек.
Давно не приходил. А лет небось немало
Прошло". Прозрачный бледный взгляд
Смотрел в меня спокойно, неподвижно.
"Помыться бы", - с трудом я прошептал.
"Помыться можно. Здесь вот, в чугунке,
Я щи поставила. Не хочешь прямо в щах
Помыться?" - бабушка как будто усмехнулась.
"В каких, бля, щах?!" - вдруг вырвался истошный,
Нечеловеческий, поганый, сиплый вопль,
И передернуло меня. Я понял,
Что бабушка давно сошла с ума,
Живя здесь на отшибе, в одинокой
Заброшенной избушке. "А вот в этих", -
Она иссохшим пальцем указала
На чугунок большой с каким-то супом.
"Ты зайчика на лавку положи,
А сам, в одежде прямо, полезай -
Уместишься как раз". Я почему-то
Послушался - и в жижу погрузился.
И правда, поместился хорошо.
Щи были теплые, болотцем отдавали,
В них плавала какая-то трава,
Куски земли, комки неясной глины,
И мягкий пар неспешно поднимался.
Сначала было хорошо, умиротворенно,
Но вдруг, я вижу, - щи-то закипают
И тело под одеждой жгут все строже.
Все яростней… "Да что ж это такое!"
Я закричал, забился - пар плотнее
Вокруг меня. Я вижу лишь оконце
Все кривоватое - совсем заиндевело,
Покрыто все блестящим тонким льдом.
Узор мерцающий - похожий чем-то
На выпитый до дна стакан кефира
С разводами на тоненьком стекле.
Не помню… вот, недавно, только что…
Совсем-совсем сейчас его оставил
Я на столе в писательской столовой…
Когда же? Неужели так давно?
Ах, много лет назад. Ну что же, понимаю.
Почти вся жизнь прошла,
И вот теперь вернулся
В места забытые младенческой зари,
В края родимые, в далекую деревню,
Да только незадача вот - послушал
Безумную старуху и полез
Зачем-то мыться в щах. Как горько
Так глупо, по случайности, погибнуть.
Как только это все могло случиться?
Я, кажется, подумал - в этом есть,
Должно быть, неиспытанное что-то…
Но промахнулся - и попал в капкан!
Вот так вот, трепеща, жизнь исчезает,
Уже исчезло все - и только то оконце
Еще мне светит ледянистым светом,
Последним лучиком и изморозью нежной…
Вдруг что-то в нем слегка зашевелилось.
Я пригляделся, вспыхнула надежда,
И голова безумно закружилась.
О, неужели это… Быть не может!
О, Господи! Да, да, там проступает
Рукав со складками, картуз, плечо,
Улыбка, локоть, тень от козырька
И салютующие пальцы - Ленин! Ленин!
Ильич………………………….
Вдруг схлынуло все тяжкое. Спокойно
Сидим мы трое за простым столом.
Я словно после бани - разомлевший,
Распаренный, в рубашке светлой, чистой.
А рядом - он сидит, такой обычный,
Житейский, теплый, близкий, человечный.
Мы щи едим из деревянных мисок,
Нам бабушка дала - с домашним хлебом
И с крупной солью из солонки древней.
Он только что вошел, снял шубу,
Снег отряхнул, перекрестился чинно
На образа в углу, присел на лавку.
И карий взгляд, лукавством просветленный,
Во мне тонул, как в темных, мутных водах
Луч солнечный глубоко исчезает.
Высвечивая илистое дно…
"Отличнейший, Ефимовна, супец!"
"Старалась, батюшка, чтоб посытнее было,
Тебе ведь за делами, знать, нечасто
Горячего поесть-то удается.
Да вот и внучек подоспел - вернулся
Из города в родимую деревню.
Его еще ребенком бессловесным
Отсюда увезли - я, помню,
Стояла у крыльца и взглядом провожала,
Дорога таяла в предутреннем тумане,
Шаги все удалялись, мягко гасли.
"Вернешься к бабушке, - тогда я прошептала,
Вернешься, голубок! Не так-то просто
Ог бабушки навеки укатиться,
Судьба назад забросит, как ни бейся,
Как ни ползи стремглав ужом блестящим!
Как ни вертись, как ни молись - не выйдет!
Вернешься к бабушке - она твое начало
И твой конец, мой внучек, твой конец!.."
"Охота здесь хорошая, - некстати
Вмешался я (а говорилось трудно,
И получался только сиплый шепот), -
Я вам тут дичь принес…" "Молчи, охальник! -
Вдруг бабушка прикрикнула сурово, -
Ты посмотри, что притащил сюда!"
Я оглянулся. Вздрогнул. Там, на лавке,
Нога отрубленная сумрачно лежала,
И кровь стекала на пол - темной лужей
В углу избы безмолвно расползалась…
Ильич нахмурился и искоса взглянул:
"Нехорошо у вас, Валерий, вышло!
Нога - она дана ведь от природы
Не для того, чтобы играться с ней!
Она была живою частью тела,
Его опорой, мощною поддержкой,
Костяк в ней прочный мудро был запрятан,
Упругие хрящи сгибаться позволяли,
Все было мышцами обложено вокруг.
И кровь в ней циркулировала - чудный
Загадочный сок жизни омывал
Ее до самого последнего сустава!
А нынче, посмотрите, как стекает
Безрадостной коричневою жижей
В слепую пустоту сей эликсир…
И сколько укоризны в этом трупе!
Хоть и без глаз, без лика, но как явно
Упрек она тихонько источает!
А ведь она дорогами войны
Вас пронесла - и столько раз спасала
Своим проворством жизнь вам". "Это правда!"
Я разрыдался. Жалость вдруг пронзила.
"Возьми ее, - пробормотал сквозь слезы. -
