— Мелко… Ничтожно… Какая разница — есть глаз, нет глаза! Люди все равно слепы, жизнь все равно пройдет… Крылья! Крылья надо иметь! К солнцу надо стремиться! А ты, мальчик, — червячок. Ты копошишься в навозе забот. Зачем? Умей презирать жизнь. Она ничего не стоит. Она вся из мелочей — из сплошных гнусных мелочей. Не давайся, отвернись, оттолкни!.. О крыльях, о крыльях думай! Ты понял? Согласен?
Дик слушал и отмалчивался. Только иногда пошмыгивал носом. Шмыгал осторожно, так, чтобы его ни в чем нельзя было попрекнуть. Однако чуткое ухо миллионера уловило, должно быть, нотки сомнения в доносившихся до него носовых звуках. Посмотрев сверху вниз на Дика, он зевнул и устало произнес:
— Впрочем, к чему? Наивно было думать, что до тебя дойдут мысли высокого взлета… А что развлек меня — хорошо. Очень хорошо! Это многого стоит. За это стоит уплатить. Так и сделаю. Тебе ведь как будто деньги нужны, да? Тебе как будто лечиться нужно? Ладно, что ж… Напишу записку к Гарольду, брату. Он выдаст одну тысячу по моему указанию. Этого достаточно. На большее не рассчитывай.
От волнения у Дика подогнулись коленки, он присел на краешек дивана. Ну, всё!.. Деньги будут.
Миллионер толкнул в сторону квадратного стола мягкий кожаный куб, заменявший стул. Куб перевернулся сначала на один бок, потом на другой, но это не имело значения. Садиться на него можно было не глядя: все шесть сторон выглядели одинаково.
Достав из зеленой кожаной папки лист великолепной сиреневой бумаги с тисненой монограммой в углу, миллионер взял ручку, обмакнул в чернильницу.
И ручка и чернильница выглядели так же необыкновенно, как всё здесь: чернильница была резиновая, похожая на большую школьную невыливайку, а ручка — тоже резиновая — представляла собою тоненькую палочку с витым наконечником. В витках набирались чернила, и это позволяло писать.
В комнате стало тихо. Мягкая ручка легко скользила по бумаге. На сиреневый лист ложились ровные строчки. Миллионер писал уверенно, крупно, размашисто. Странице подходил конец. Дело оставалось за подписью. И тут вдруг миллионер оторвался от бумаги, задумался, пронзительно посмотрел на Дика. В глазах под седоватыми бровями блеснул страшный огонек. Длинный палец напоминал сейчас не дирижерскую палочку, а дуло пистолета, нацеленного на врага.
— Мальчик, я понял, — громким шепотом сказал миллионер. — Я все понял: это Гарольд! Это похоже на него: подослать ребенка… выманить записку… переделать тысячу долларов на миллион, на десять миллионов, на двадцать, на сколько нужно!.. Подлец, он весь капитал себе хочет! Но я разгадал! Я всё разгадал!.. Вот, вот, вот!..
Клочья сиреневой бумаги полетели на пол. Миллионер поднимал обрывки и мелкие куски рвал на еще более мелкие. Когда рвать было нечего, он поднялся, сделал шаг к Дику: лицо искажено, глаза вытаращены, на холеной бородке клинышком — струйка слюны. Не помня себя от страха, Дик кинулся в переднюю. Мысль была только одна: дверь, дверь, не захлопнулась ли дверь на замок?
Нет, открыта. Дик рванул ручку, трясущимися руками вытащил половинку спички из замка, выскочил на площадку. Дверь захлопнулась за ним со звуком выстрела.
Напуганный, расстроенный неудачей, Дик долго в ту ночь не мог уснуть. Он лежал, смотрел незавязанным глазом в темноту и заново переживал все, что произошло с ним наверху, в мягкой комнате. Ну как обидно! Мог получить деньги — и сорвалось. Должна же была в дурную голову миллионера взбрести какая-то несусветная ерунда! Он, Дик, ни о каком Гарольде понятия не имеет, а сумасшедший вообразил, будто тот все подстроил, будто тот подослал его, чтобы выманить записку. Вот же глупость!..
«Сам говорит, — вспоминал Дик слова миллионера: — „Умей презирать жизнь, она ничего не стоит, о крыльях, о крыльях думай!“ — а как за свои доллары испугался — все разговоры о крыльях бросил, с кулаками полез. Интересно, чего он так трясется над миллионами? Зачем они ему? Ведь знает, что из мягкой комнаты никуда никогда не выйдет, а все равно за доллары держится, родного брата убить готов. Странные эти миллионеры!»
Приятель Дика — Бронза — в это же самое время тоже лежал в постели, только не в больнице, а дома, тоже не мог уснуть, тоже был взволнован и расстроен. Дик потерял покой из-за человека, который имел миллионы, а Бронза — из-за того, кто еще только хотел их иметь. Ведь завтра Фрэнк Белый сообщит ребятам об экстренном выпуске «Трибуны», и тогда все сорвется, все пропадет. Какими глазами он, Майк, будет смотреть на редактора, и на его помощника Джо, и на моряка Тома? Со стыда сгорит! Нет, что-то надо придумать. Ребята завтра должны прийти за экстренным выпуском в «Голос», а не в «Трибуну».
Довольно скоро в рыжей голове Бронзы созрел план действий на завтрашний день. Нос уткнулся в подушку. Послышалось легкое похрапывание.
