– Вот что плохо, – молвил Иоасаф, – покуда он будет с вором препираться, его людишки совсем борозду потеряют. И без того народишко грабили, а теперь без вожжей совсем распоясаются.
– Эх, сейчас бы сургутских моих охотников! – невольно вырвалось у Голохвастого. – Я бы с ними в поле вышел!
Как давно это было! Десять лет назад! Север, снега и воля! Стрельцы да промышленники, что друг с другом, казалось, на ножах. Но на деле сургутский воевода Алексей Иванович Голохвастый не сомневался: коли придёт беда – все друг за друга горой станут.
– Сам-то ослабел! – недобро бросил Роща. – На ходу качаешься.
– Все мы под Богом ходим! – усмиряюще сказал Иоасаф. – Нет нам помощи ниоткуда. Вновь надо к царю писать. Лишь на него надёжа.
– Завтра надо счесть всех, кто на ногах держится, – Роща поднял голову, обвёл глазами келью Иоасафа с печью – изразцы муравленые. – Скоро не на чем будет хлеба испечь.
И выезжали для дров, и было дело. И вдругорядь отправились в тот же Мишутин овраг. Дорожку накануне проторили – ляхи то вызнали, с заставы на Ростовской дороге туда же сунулись. Тут Пётр Ошушков, что прежде бежал да раскаялся, себя оказал – бился аки лев, ранен был. Дров навезли-таки порядочно. Немного отогрелись сидельцы.
По примеру Митрия многие тащили теперь в город ветки и прутья, жевали почки и кору, хвою щипали и настаивали, но мало её было. Молочка не видели уже давно, яиц тоже не было – оставшиеся куры по морозу не неслись. Всего два-три сиплых петуха перекликались по утрам внутри города. Народ занедужил – ломило суставы, сыпь выступила, в сон и слабость клонило.
Митрий во сне видел мочёную бруснику, клюкву, капусту квашеную – но бруснику с капустой всю приели, а клюквы нонешний год не наготовили: в осаду сели. Да и раньше не готовили чрезмерно: со всех монастырских вотчин всю зиму крестьяне везли припасы: и рыбу мороженую, и птицу, и ягоду, и грибов солёных бочки. Теперь – едино толокно.
Вновь ярилась пурга. И вновь тишина стояла над обителью. Чудилось в этой тишине, что движутся где-то народы, кровь русская бежит по жилам времени – но в Троице одно: заутреня – обедня – вечерня, словно время кончилось.
16 февраля поздно вечером вновь в Служень овраг на заставу наведались – языков ради. Трёх человек взяли, да Фёдора Окинфова раненым назад привели.
Пока языков допрашивали, у княжьего крыльца народ столпился: что там деется? Вызнали, что вор Тушинский пану Сапеге денег не дал, а дал грамоты, дабы люди его разъехались по городам, кои Димитрию присягнули, и сами де с них серебро брали. И велел царёк Сапеге отправить Лисовского с ротами Мирского и Дзевалтовского к Суздалю, ибо много там собралось мятежников. Потому-то и опустел табор Лисовского.
Новая напасть подвела монастырь на грань беды: пруды – и Нагорный, и Верхний, наполовину спущенный ворогами, – промёрзли до дна. Не текла уже вода в обитель – ни потоком, ни струйкой. Набивали в бочки снег, закатывали в жильё, но из полной бочки снега воды выходило четверть. Нечистый, болезненный дух загустевал в кельях.
Роща гонял и сына своего, и Митрия. Каждый день у него для них заделье находилось. Голохвастый, превозмогая слабость, что ни день проверял караулы на стенах, людей своих строил, не давал в оцепенение впадать. Но мёрли детишки и бабы, и клали их на сани, отворяли ворота – и везли за стены хоронить. И тогда ни один враг не приближался к саням, ибо боялись мору больше, чем чёрт ладана.
В эти-то томные дни и вернулся из Москвы в обитель Ждан Скоробогатов. Удача улыбалась ему: вновь сумел он обойти вражьи заставы.
Ввели его к Роще, вина налили в медную стопу. Крупные губы Ждана, побелевшие от холода, улыбались. Митрий застыл у дверей, боясь проронить хоть слово.
– Будет подмога. Отец Авраамий сговорил царя: посылает он к нам стрельцов с пороховым и съестным припасом. Просит к встрече готовиться.
– Когда ждать? – нетерпеливо спросил Голохвастый.
– Пока обоз снарядят… Сухан велел готовиться на двадцать пятое, к полуночи.
– Иди на поварню, скажи – игумен велел досыта накормить, – приказал Ждану Иоасаф.
Григорий Борисович оглядел келью, заметил замершего Митрия.
– Ступай за дверь. Стань в сенях, караул кликни к дверям. И чтобы муха близко не пролетела. – Повернулся к воеводе и игумену: – Думать будем, как лучше встретить.
День стоял солнечный. Запрягли тех лошадей, что были в силах, открыли Святые ворота – благо врага видно в округе не было – и отправились с Божьей помощью на Кончуру, к мельнице, по воду. Авось и постирать что успеется.
Пока пешнями продолбили прорубь, пока вёдрами бочки начерпали – долгонько вышло.
Сани с наполненными бочками с трудом поднимались в гору, крестьяне подталкивали их, помогали лошадям. Солнце слепило, и переяславцы, сторожившие на той стороне плотины, не сразу заметили сапежинцев: всё же вылезли они из тёплых пристанищ в мороз с дерзкими сидельцами переведаться.
