Митрий, оставшись с больным воеводой, отделил ножом кусок сот, подал Алексею Ивановичу – жевать. Голохвастый приподнялся на постели, прошептал горько:
– Не верю ему!
Но соты в рот положил и попытался жевать шатающимися зубами. Больно! Пришлось просто рассасывать, вытягивая сладость.
Обессиленно засыпая, видел воевода огромную, невероятно сияющую Обь, бескрайнюю тайгу, Сургут на высоком берегу – кажется, ещё вчера был там воеводою, а сколько времени минуло – да какого времени! – и себя в струге: будто плывёт он против спорого течения, охотники гребут ладно, дружно, и хоть на пядь, но с каждым гребком продвигается он к цели.
Клементьевский лагерь
Люди Сапеги поймали беглеца из монастыря – застали его в селе Клементьевском, у сговорчивой бабы. Он клялся, что здешний, но взяли его, так как за зиму всех оставшихся клементьевских назубок выучили.
Сказывал крестьянин, что зовут его Иван Дмитриев, что дом его крайний к Московской дороге, что не вынес он осадного сидения. Поволокли к Сапеге на допрос.
Сапега сам дознавать не захотел – осточертело ему это сидение! Пусть палач работает. Даром, что ли, его кормят. А секретарь пишет.
И секретарь писал: «А дума и мысль у воевод, которые сидят в монастыре: кому Москва сдастся, тому и монастырь. А на вылазки не выходят часто потому, что все больны цингой… А воевода Алексей Голохвастов неможет: ноги у него отнялись цингою. А из дворян многие немогут, и стригутся в чернецы и помирают.
А из Москвы к ним в монастырь пришли два человека с грамотами в те поры, как поймали у них с грамотами московских ходоков Июдку Фёдорова с товарищами. А впредь к Москве хотят отпускать в те поры, как оденется лес…
А стрельцов ныне всего с двадцать, и те все немогут. А воинских детей боярских сто с два. А казаков, которые пришли с Сухим Останковым, и тех казаков осталось всего сорок, а те все померли.
А пороху и запасов всяких, сказывают: много, слышал у своей братии…
А на стене ж в ночи караул живёт…
А пришли в монастырь из села из Семенчина деревни Лодыгина три мужика. А вестей сказали, что к ним будет в монастырь помощь – сила из Суздаля, из Владимира, из Ярославля. Да монастырския же вотчины крестьяне из Туракова Тишка да из села Резанцова Тишка ж. А вести сказали те ж, что будет к ним сила из Суздаля, Володимера. Да про Лисовского сказали, что пошёл под Володимер.
А мор великий. На худой день хоронят человек пятьдесят, а на иной положат и сто. А лошади мрут же, потому что сена нет. А старых старцев осталось братов с сорок, а те все померли».
Сапега, слушая бубнёж своего секретаря, вдруг вспылил:
– Тот занемог, этот занемог! А сдаваться не хотят! Почему? На что они надеются? На обещания Шуйского? Брехун, каких мало. На врагов своих – шведов? На этого своего… как его… келаря?.. Ну не могут же они взаправду верить, что Святая Троица спустится с неба и навоз в хлебы превратит? Или Езус опавшие листья – в рыб? Как дети малые: Господь поможет! Никто не поможет, не спасёт… Ишь какие! В ночи караул на стенах живёт! Пёсьи куи, а не караул! Хамы!
Гетман не сдерживал поток брани, но подспудно понимал – он опускает себя, бранясь так перед секретарём. И одновременно думал: если вправду идёт помощь, если шведы соединятся с теми силами, которые вдруг (по словам гонцов Лисовского) объявились под Костромой, придётся ему, Сапеге, уходить ни с чем. Брать, брать эту кубышку, как только Лисовский вернётся, и прочь из этой подлой земли!
Троице-Сергиева обитель
К вечеру хлынул дождь. Похолодало. Митрию сильно хотелось спать. Он залез под тулуп, пытаясь согреться, думал о Маше Брёховой, об усопшем Иринархе – с какой лаской тот смотрел на Машу! О родителях, ощущая, что почти забыл их: отец казался ему похожим на Рощу, а лицо матери расплывалось в его воспоминаниях в тёплое пятно. О сестре – она казалась теперь похожей на Машу-сироту.
Дождь не утихал всю ночь, шуршал по крыше, струился потоками по площадям, смывая под гору мусор и грязь. И в полусне привиделось Мите то, что узрел он однажды: стена в церкви, мастер только что разровнял на ней свежую штукатурку – и вот подходит знаменщик, самый главный человек в росписи фресковой, и тонкой острой палочкой – твёрдыми чёткими движениями, даже не задумываясь, будто наяву видит, – наносит на стену точные линии фигур, одежд, рук и ликов. Вот нимбы начертил! Дальше шли мастера, наносившие краску на одежды, руки и лики, но знаменщик – он связывал воедино пространство и рисунок, он будто проявлял то, что уже существовало, не видимое до поры обычным людям.
