В улусе, поглядывая по сторонам, ждали седобородого Торгая. И когда он приехал, молодежь шумно и с почтением кинулась к нему, помогла сойти с вислоухого игрушечного конька, приняв от хайджи семиструнный чатхан как дорогой хрупкий сосуд. Уставшему в пути Торгаю со всех сторон подавали деревянные ковши и берестяные чаши с айраном, восторженно восклицали, предвкушая необыкновенную прелесть его дивных песен:
— О Торгай! О сладкоголосый Торгай!
Весь улус готов был слушать известного в степи певца. А Торгай, слегка сгорбившись, сидел на длинношерстной волчьей шкуре в высоких подушках, как самый достойный князь из князей, и молча думал о Киргизской земле, что вольно разметалась по Енисею и Абакану, по Ербе и Нине, по Урюпу и Июсам. Он любил эту прекрасную землю, желал ей вечного спокойствия, а ее народу много быстрых коней и жирных овец. Да пусть отец родит сына, а мать дочь, чтобы не исчезли населяющие степь племена.
Еще некоторое время Торгай продолжал сосредоточенно молчать, но его семиструнный чатхан уже пробовал голос и брал разбег. И люди явственно слышали, как твердую грудь земли секут копыта богатырского коня, как прыгает конь через горы и через бешеные реки. И ржет он звонко и призывно, и ему певуче отвечают кремнистые ущелья и древние курганы:
Слезы набегали на глаза, подбиралась к горлу. Потом Торгай вскинул седую голову и затянул степную песню о славных походах предков, и юрта одобрительно загудела, и молодые воины, что сидели рядом с Торгаем, дружно захлопали его по жестким лопаткам с двух сторон, чтобы чист и звонок был его горловой голос, чтобы песня увлекала птиц и рыб, скалы и могильные камни, гору Чабалхая, на которой живут крупные страшные совы, и поросший лиственницами перевал Пырлан-пиль, где с запоздалыми путниками зло шутит сам незримый дух Айна.
Кому в степи не известно, что у доброго бога Кудая много хлопот с землею! Ему нужно вести бесконечно большую книгу рождающихся и умирающих, наказывать виновных, помогать голодным и усталым людям. Но больше всего забот у Кудая об управлении народом. И пока в одной юрте серебряным горлом протяжно поет Торгай, добрый бог чутко прислушивается к тому, что говорят в другой юрте, где князья собрались на большой совет.
Седокосый, коротконогий Иженей медленно раскачивался вперед и назад, сидя на почетной парчовой подушке, в окружении знатных князцов, и говорил:
— Наши предки искали войну. Они покоряли другие племена и жили военной добычей. А когда степь подчинилась роду киргиз, предки жили тем, что брали у своих кыштымов, у подвластных племен и родов. Но случилось так, что пришли воинские люди Белого царя. С этой поры мы оказались между ними и узнавшими дорогу в нашу степь ненасытными Алтын-ханами. Монголы безнаказанно грабят нас, а русские требуют лучших соболей и лис у наших кыштымов. Как избавления от многих бед, мы искали союза с джунгарами и вот почти добились его, но Богатур-контайша слишком ослаб в войнах, чтобы помогать нам людьми и оружием. Теперь, когда в степь опять вторглись монголы, мы попросили защиты у Красного Яра, но воевода Скрябин прислал нам трех казаков…
— Трех казаков, — переглянулись и тяжело вздохнули старые князцы, которые одобряли мудрую речь рассудительного Иженея.
— Корни дерева проникают в землю, гнев проник глубоко в сердце народа. Кровь кипит обидой и мщением, и мы накажем Алтын-хана за его разорительные набеги, но теперь степь должна покориться, — неуверенно проговорил Табун, помолчал немного и уже резко добавил: — Нужно было уходить к джунгарам!
Ишей заметно окреп после долгой и тяжелой болезни, посвежел и приосанился, голос его приобрел былую твердость, а взгляд — зоркость и проницательность. Почмокивая блеклыми губами, он терпеливо слушал князцов, не перебивая их ни словом, ни жестом, вплоть до упрека, брошенного несдержанным Табуном и предназначенного в первую очередь ему, Ишею. Ведь это начальный князь киргизов воспротивился уходу орды за Саяны, в Джунгарию.
— Мщение — плохой советчик, страх — тоже, — не посмотрев в сторону Табуна, сухо произнес Ишей. — И нечего точить язык попусту, вспоминая о джунгарах. Говори ты, Бехтен.
Грузный, как медведь, Бехтен удивленно вздрогнул, вскинул большеухую голову — приказ Ишея явно застал его врасплох. Бехтен только что собирался думать, а ему, оказывается, уже нужно что-то говорить. Промолчать было нельзя — Бехтена сурово осудят за это князцы всей степи, над ним станут посмеиваться, носа тогда не высунешь из юрты.
— Алтын-хан приглашает — надо ехать, — близоруко щуря узкие глаза, сказал он и сделал короткое движение к выходу.
— Говори ты, Талай, — Ишей чуть повернулся к алтырскому князцу.
