Ойла не спала всю ночь. Она с восторгом представляла себе, как сядет на быстрого, под золотым чепраком иноходца и по перелескам и тайге прямиком уедет в город, как станет жить там с веселым, улыбчивым Ивашкой, как нарожает целую юрту детей, а может, еще больше — она постарается рожать каждое лето и сразу по два ребенка.
Ивашко тоже не спал. Он думал, купит ли у воеводы грамотку, чтобы окрестить Ойлу. И много ли запросит за ту грамотку Михайло Скрябин. Иначе поп Димитрий ни за что не согласится крестить и венчать. Тойна — разумная женщина, она все понимает и не воспротивится браку Ивашки с дочерью. А вот Маганах, позволит ли он сестре выйти замуж за православного киргиза? И не украдет ли Ойлу, пока суд да дело, предприимчивый князец Шанда?
Вскоре Ивашко опять увиделся с Ойлой. Она верхом на резвом Мунгатовом коне возвращалась с того дальнего пастбища, что за голою рощей в долине реки, и чуть не стоптала бродившего между юрт Якунку. Тот что-то крикнул ей, она тут же ответила с застенчивым смехом, который был так знаком Ивашке. Ивашко отбросил полог, прикрывавший вход в посольскую юрту, и его глаза поймали светлый взгляд Ойлы.
А как-то проходил он мимо Тойниной юрты, сбавил шаг и совсем остановился, зачарованный. Девичий певучий голос в юрте выводил:
Это был голос Ойлы.
Пробуждение было внезапным. Кто-то больно толкнул Ивашку палкой в бок. Ивашко испуганно вскочил и кинул руку на пистоль. Он не сразу понял, что палка просунута кем-то в решетку юрты. Он еще долго соображал, где находится и что с ним. Потом рядом, снаружи юрты, в заливистом метельном вое услышал торопливый громкий шепот:
— Выйди.
Его звала женщина. Ивашко подумал, что она от Ойлы, с Ойлой могла произойти какая-то беда и нужна была помощь его, Ивашки. Не станут же будить человека среди ночи по пустякам. И он вылез из-под козлиного тулупа, внакидку надел шубу, сунул за кушак холодный пистоль.
Якунко, как всегда, разметался поперек двери, он крепко спал, похрапывая. Ивашко перешагнул его и вышел в стылую мутную ночь. В двух шагах от себя он увидел невысокого роста женщину, с головой закутанную в овчинное одеяло, один край которого тащился по снегу. Женщина поджидала Ивашку, она махнула ему рукой, приглашая в белую юрту. Не раздумывая, Ивашко последовал за ней, а она учтиво посторонилась, чтобы пропустить его в дверь.
В юрте, расплескивая чадный свет, воткнутая в оловянную чашку, горела толстая сальная свеча. Звонко постреливал костер, у очага сидел незнакомый человек в полосатом бухарском халате, рядом с ним на кошме лежала его верхняя одежда — нагольная шуба и лисий малахай, крытый синим бархатом. Человек, очевидно, был с дороги: он тянул к костру и зябко потирал замерзшие руки.
Ивашко шагнул к очагу, но в нерешительности остановился. Разглядев его, человек пригласил садиться с собою рядом, а когда Ивашко сел, незнакомец назвал себя:
— Итпола. Я проскакал с полдня от реки Абакана, сопровождал монголов до третьей стоянки.
— Алтын-хан ушел? — удивленно вырвалось у Ивашки.
— Он получил коров и баранов, да будет чужой скот ему не в сытость, и откочевал к себе, за Саяны. А я здесь, чтобы говорить с тобой.
— Я не старший в посольстве, я только толмач. Если хочешь, разбужу сына боярского Степанку.
— Мне нужен ты, один ты, — многозначительно сказал Итпола. — Ты — мой сородич и мой племянник.
Вот он, тот самый разговор, который неизбежно должен был состояться. Ивашко нетерпеливо ждал его с самого приезда на Красный Яр, ждал и боялся. Ждал, что придут к нему однажды и скажут только что произнесенные Итполой или похожие на эти слова. И почему-то до сих пор он вздрагивал при одной мысли о них, а теперь принимал их спокойно, без тени удивления и страха.
— Я стремился сюда, чтобы сказать тебе: ты родной внук начального киргизского князя Ишея, правнук великого Номчи. Ты похож на своего отца, а моего брата Айкана…
— Отец жив? — глухо спросил Ивашко.
— Жив, только не для всех. Для тебя он мертв, пока ты не с ним, а с русскими.
Укор Итполы больно ударил Ивашку в сердце. И было это тем больнее, что оба собеседника сознавали: этой встречи не было бы, и киргизы не пощадили бы Ивашку, если бы союз с Алтын-ханом оказался им сегодня необходимым. Соображения родства для князей часто отступали перед общею нуждою, а здесь пошла бы речь всего-навсего о воспитанном среди чужих людей, вступившем в другую веру отпрыске княжеского рода. Да, он чужой киргизам. У них своя жизнь, у него своя, и ничего тут, наверное, не переиначишь.
Ивашко не стал спрашивать, почему с ним говорит Итпола, а не сам Айкан. Встречу с отцом нужно, очевидно, как-то купить у киргизов, Итпола, наверное, не замедлит назвать цену, и та цена установлена не только им, но и другими князцами алтысаров, в том числе и самим Айканом.
