Рагу немного горячее, чем мне бы хотелось, но очень вкусное. Язык я себе, конечно, обжигаю, и это сразу замечает Арэнк, следящий за тем, как я жую. Поэтому следующую ложку он набирает поменьше и, прежде чем подать мне, дует на нее! Как маленькому ребенку. Это одновременно и злит, и умиляет. Не могу пока решить, какое же чувство преобладает во мне в этот момент.
После третьего захода Арэнк передает ложку мне, красноречиво глядя на еду. Ага, теперь моя очередь его кормить! Ну, что же, вот и первое мое испытание в семейной жизни. Как там говорила Нита? Какие семена посеешь, те и взойдут. Я хочу красивое и здоровое, плодоносящее дерево. Да, трудиться придется немало. Поэтому я беру ложку, набираю в нее побольше мяса, ведь такую груду мышц надо хорошо кормить, и дую, чтобы остудить рагу. Как он мне. А когда поднимаю глаза и протягиваю ложку ко рту мужа, впервые замечаю какие-то искорки, как звезды, в его полночных глазах. Это он доволен, или сердится? О, боже, надеюсь все-таки, доволен. Испуганно чуть отодвигаю столовый прибор, и тогда горячая мужская ладонь ложится сверху на мою дрожащую, и направляет ложку именно туда, куда нужно. А я с облегчением выдыхаю тут же нагребая следующую, и особо не задумываясь, что мы едим из одной посуды и насколько это все интимно.
Вот таким образом мы съедаем обе тарелки. Когда еда заканчивается, надо бы помыть посуду, иначе она засохнет, и завтра я ее от всего этого жира не отмою. Но это пока еще чужой мне вигвам и я не понимаю, где что лежит.
- Надо бы помыть посуду, - говорю Арэнку, глядя куда-то себе под ноги.
Он тут же встает и помогает подняться мне, а потом ведет меня к дальней стене. Мы кладем тарелки в большую деревянную миску, заливаем водой и ставим возле огня. Понятно дело, вода быстро не нагреется, так что придется мыть завтра, но оно так и лучше, потому что я устала ужасно. А еще переволновалась сегодня. И сейчас, когда адреналин выходит, на меня наваливается просто адская усталость. Я сжимаю челюсти, чтобы подавить зевок и с тайной надеждой смотрю на наше ложе. В данный момент меня даже не смущает тот факт, что я буду делить его с чужим мне мужчиной, хоть и названным мужем.
Поднимаю глаза и тут же натыкаюсь на внимательный взгляд Арэнка. О, боже! Это же еще супружеский долг отдавать! Где взять силы?! Муж спокойно сдвигает одеяло и укладывается, сняв обувь. Поскольку я связана с ним лентой, то и мне приходится ложиться. Арэнк приподнимается на локте и смотрит на меня, лежащей на спине и все еще в одежде. Затем он приподнимается и стягивает с меня пончо, которое представляет собой что-то типа прямоугольного куска ткани с вырезом для головы. Индейцы носят его, подпоясав веревкой. Я лежу, слегка прикрыв глаза, и позволяю себя раздевать. Следующей он стягивает с меня юбку, просто тянет вниз, а потом кидает куда-то, куда и пончо. Я остаюсь в тонкой длинной рубашке до середины бедра, теплой кофте и вязанных длинных носках. И снова испуганной, потому как освобождение меня от одежды происходит очень быстро и бесцеремонно, заставляя сжаться в комочек и дрожать.
Но Арэнк, вместо того, чтобы продолжить меня раздевать внезапно останавливается. Укладывается на спину, притягивает меня к себе на грудь и укрывает нас одеялом. Я еще лежу, вытаращив глаза и радуясь временному освобождению от супружеского долга, а мой муж, сомкнув веки, уже спит, дыша ровно и глубоко.
Я ложусь щекой поудобнее на его широкой груди, слышу равномерный и сильный стук сердца вождя. Именно под этот звук мое тело наконец-то расслабляется, и я забываюсь тяжелым, полным жутковатых видений, сном.
Во сне вокруг меня лето: зеленая трава, некоторые деревья уже цветут, а на других висят пока еще зеленые плоды, вдоль тропинки растут кусты с ягодами.
Я иду, любуясь красотой природы. На сердце какое-то дивное умиротворение. Выхожу к реке. Вода в ней чистая, видно все камешки на дне. Сажусь на берегу, подставив лицо теплому солнцу, но долго так сидеть не могу, меня манит к себе вода. Захожу в реку, чувствую ногами прохладные ее воды. Они омывают меня, очищают и дают силы, не только физические, но и душевные. Пока я стою в реке, все словно утрачивает краски. Ничто не имеет значения, кроме покоя и равновесия. Только будучи спокойной можно положить на чаши весов одинаковое количество чего-либо и не расшатать их. Я вижу перед собой давние весы, какие есть у богини правосудия. Две чаши на веревках. На одной из них единственное сердце. Оно бьется, но очень слабо. А на другой – гора сердец. Они стучат, вибрируют, кажется, сейчас упадут с чаши, но нет… крепко держатся. Весы в равновесии. Много сердец не перевешивают одно-единственное.