Когда Каландрилл открыл глаза и в темноте увидел быстро скользящие тени, то подумал, что опять путешествует в эфире. Но, почувствовав боль, осознал, что он в материальном мире, состоящем из тьмы и деревьев, нависающих сучьев и облачного безлунного неба. В голове у него стучал молот, кровь пульсировала в ноге — какой, он и сам не знал, — руки и ноги были скованы словно наручниками и кандалами. В ноздри ему бил тошнотворный запах гниющей от долгого лежания на солнце мёртвой плоти. Он вдруг все сразу вспомнил и едва не вскрикнул.
Его несут уваги, они уносят его в лес.
Каландрилл с трудом переборол начинающуюся панику и попытался хотя бы чуть-чуть успокоить бешеный перестук сердца и разобраться в своём положении.
А оно было плачевным. Четверо увагов тащили его так небрежно, словно речь шла о самом обыкновенном мешке, но скорость, с коей они мчались по узким тропинкам, на которых не смогла бы развернуться и лошадь, воистину ужасала. Руки, державшие его, походили на стальные клещи, он даже не мог пошевелиться. Существа перепрыгивали через кустарники и лежавшие на земле деревья или просто разрезали их. Зубы Каландрилла стучали, голова болталась из стороны в сторону. В этой бешеной скачке он запросто мог сломать себе шею или разбить голову о пень. Меч, все ещё висевший у него на поясе, оказался совершенно бесполезен.
И все же главное — он жив.
Странные существа могли убить его ещё на дороге или сразу в лесу. И все-таки он жив. И Каландрилл жадно уцепился за эту соломинку.
Куда они его несут, он не представлял. Лишь понимал, что его тащат все глубже и глубже в лес, с каждым скачком этих существ он оказывался все дальше от своих товарищей, от Очена, от Чазали и котузенов. Каландрилл почувствовал себя совершенно одиноким и беззащитным. А может, он нужен увагам для некоего жертвоприношения? Может, его ждёт медленная и мучительная смерть? Он никак не мог понять, почему уваги не отобрали у него меч. И вдруг его озарило, словно молния осветила темноту: скорее всего, они не могут к нему притронуться — благословение Деры сделало клинок неприкасаемым для таких колдовских существ, как уваги. Поможет ли это ему? Каландрилл вспомнил, о чем предупреждал его Очен, и подумал, что, если дело дойдёт до худшего и у него появится шанс, он уничтожит их своим мечом. При этом, конечно, умрёт и он сам, но такая смерть будет легче, быстрее и менее болезненна, чем та, кою ему уготовили эти существа. Но если он отважится на сие, то…
…Их путешествие на этом и закончится!
Трое. Все говорили им о троих, неизменно о троих. Именно так: Катя, Брахт и он, трое отважных, посвятивших себя борьбе с Рхыфамуном и его пагубными замыслами. Стоит одному из них исчезнуть, как все будет потеряно. Каландриллу стало невыносимо грустно, но не потому, что жизнь его подошла к концу — к этому он, в общем и целом, был готов с самого начала их испытания, хотя и не жаждал смерти, — а потому, что после стольких мучений все их усилия оканчивались ничем. Рхыфамун взял верх. Каландрилла обуяла такая праведная и горячая злость, что он тут же забыл о грусти и решил продать свою жизнь как можно дороже.
Вдруг он сообразил, что тьма у него над головой приобрела иной оттенок. Они остановились, и его грубо бросили на землю; нога, на которую повалилась лошадь, ныла. Он прорычал полуругательство-полумолитву и медленно поднялся, при этом рука его инстинктивно опустилась на эфес меча.
Клинок с шуршанием выскользнул из ножен. Прищурившись, Каландрилл пытался разглядеть, что творится в темноте.
Когда глаза его привыкли, он увидел, что стоит в кругу семерых увагов. За спиной у них вздымались огромные, высокие будто колонны, сосны. Уваги ждали, словно кто-то, кого он не видел, сдерживал их. Колдовские твари рассматривали Каландрилла, тяжело дыша, как волки или бешеные собаки. Они и на самом деле представляли собой отвратительную помесь человека и волка, порождённую кошмаром. Они казались меньше джессеритов, коими когда-то были, ибо ноги их странным образом изогнулись, словно кости и суставы изменили форму; массивные плечи их были приподняты, из них торчали неестественно длинные руки, заканчивавшиеся пальцами с когтями. Под кожей перекатывались узловатые мышцы. Порванные доспехи и кольчуги висели лохмотьями, как ошмётки погребальных одежд, как напоминание о том, что когда-то давным-давно они были людьми. Пучки серых жёстких густых волос торчали из мертвенно-белого черепа, черты лица исказились настолько, что скорее походили на морды животных. Брови низко нависали над глазами, лоб был скошен, глубоко посаженные глаза горели красным нечестивым огнём. Широкие ноздри раздувались над выступающими далеко вперёд челюстями, губы обнажали огромные, острые, как кинжалы, клыки. Слюна ручьями текла из открытой пасти. У одного рука была сломана между запястьем и локтем, но ему это явно не доставляло никаких хлопот; у другого из щеки торчал кинжал.
