Грейс влетает в объятия Криса. Он одной рукой стаскивает с нее шапку с помпоном и зарывается лицом в пушистые волосы цвета шоколада. Девушка всхлипывает, вжимаясь в раненого бойфренда. Они что-то шепчут друг другу, и мы, не сговариваясь, отступаем на шаг, чтобы даже эхо их слов не долетело до наших ушей.
Нам всегда нравилось смотреть на счастливых людей. Отец говорил, что, заживляя раны, можно завоевать целый мир. Но мы не хотели завоевывать мир. Мы всего-навсего пытались сделать так, чтобы его обитателям было не больно.
Ты осторожно закрываешь дверь за спиной вошедшей, проверяя, не притаился ли отец где-то на лестнице. Нет, мы бы почуяли его запах, уж я‐то знаю! Мы будто олени, которые поднимают головы, когда ветер приносит волчий дух.
Грейс отстраняется, вытирая глаза. Она очаровательная девушка, с подвижным улыбчивым ртом и живым любознательным взглядом. Однажды Охота изменит ее, превратив в хищника, но пока она милашка. Делает шаг назад и замечает пристегнутый рукав. Трогает его недоверчиво, точно надеется, что рука, сложенная в десять раз, все еще прячется где-то внутри. Крис вытирает подушечкой большого пальца ее слезы и ободряюще улыбается.
Она знает, кто это сделал. Мы видим, как понимание отражается в ее глазах, а потом она начинает злиться. Мы ощущаем на языке чужой гнев, пряный и острый.
Некоторым кажется, что мы умеем читать мысли, но это неправда. Нам просто хорошо знаком запах людей. Он говорит нам больше, чем слова. По нему мы можем определить, сколько человеку лет, чем он болен, что чувствует в настоящий момент. Поэтому Грейс не следует бояться, что мы залезем ей в голову. А даже если бы могли, не стали бы.
– Может, выпьем чаю?
Братец, ты, как обычно, точно знаешь, что сейчас нужнее всего на свете.
Мы оставляем этих двоих ненадолго, пока завариваем чай, нарезаем лимон и имбирь. Они могли бы пригодиться Клэр, чтобы смягчить простуду, но сейчас послужат Грейс и Крису. Посуда в этом доме живая и теплая, на ней сохранились остатки кухонных сплетен, чьи-то мечты и чье-то одиночество. Вот из этой чашки Клэр пила виски в тот день, когда умер ее муж. Мы чувствуем остатки горя и пустоты на самой кромке. Ты заливаешь чай кипятком, добавляешь туда листики мяты. Твой взгляд то и дело ныряет в окно. Я тоже высматриваю отца в сумерках, Финн. Я чувствую, что он рядом.
Грейс с Крисом устраиваются на соседних стульях, но не прикасаются друг к другу. Милые дети даже не представляют, какая бездна их сейчас разделяет… Кажется, что это всего-навсего несколько квадратов плитки, но прямо сейчас пол – это лава.
– Я попросила Диана Кехта остаться внизу, – осторожно говорит Грейс, но я замечаю, как при упоминании его имени у тебя сужаются зрачки. – Я знаю, что между вами произошло, и… Мне очень жаль, правда.
– Знаешь? – перебиваю я. – Он тебе рассказал?
Невольно обхватываю себя руками, пытаясь защититься от его имени. Когда-то оно тоже обладало силой. Грейс колеблется.
– Кое-что, – сознается она. – Говорил, что убил своего сына, но ваша связь с братом помогла вернуть его из-за Врат… Это не мое дело, честное слово, но я должна вам кое-что сказать. Так вот, он сожалеет! У меня не было времени хорошо его узнать, но в Дикой Охоте он оказался единственным, кто всегда поддерживал меня. Диан Кехт очень искренний. Я понимаю, как ужасны его поступки, но с тех пор не проходило ни дня, чтобы он не раскаивался!
Мы проваливаемся в тишину, потому что ни ты, ни я не представляем, как реагировать на этот выпад – одновременно раздражающий и обезоруживающий. Грейс смотрит на нас с абсолютной верой в собственные слова. В этом недоуменном молчании вопрос Криса решает все.
– Кто такой Диан Кехт? В каком смысле «убил»? – ошарашенно интересуется он, и мы не выдерживаем.
Начинаем смеяться так резко, что этих двоих от неожиданности подбрасывает на стульях. Ты хохочешь так, что приходится ухватиться за столешницу, чтобы удержать равновесие. У меня даже кожа на лице болит от смеха. Ты обнимаешь меня, утыкаешься в плечо и тихо всхлипываешь. Я боюсь, что у тебя начнется второй виток истерики и на этот раз Крис его увидит, но ты вовремя успокаиваешься, вытираешь слезы и поворачиваешься к нему:
– В самом прямом смысле. Диан Кехт – это наш дорогой папочка. Как-то раз он взял меч – он из дома не выходил без штуковины, которой можно кого-нибудь разрезать, – и разрубил им мне голову. А потом сделал это еще три раза для верности.
Меня не оказалось тогда рядом. Вы с отцом часто ссорились, но у меня и в мыслях не было, что все зайдет так далеко. После твоей смерти я не переставала винить себя в том, что ушла собирать травы и не смогла ничего предотвратить. Умом я понимала, что даже будь я рядом, вряд ли сумела бы что-то изменить. Но, по крайней мере, он убил бы нас обоих.
