Сочетание имен высокомерного богача и горького бедняка казалось на нашей улице совершенно противоестественным. И все же именно такое сочетание привело к тому, что вместе со многими моими юными сверстниками я впервые призадумался над словами "сионизм", "сионисты". Призадумался в такие минуты и в такой обстановке, что эти, дотоле мне неведомые слова вынужден был воспринять с недетской тревогой, как смутное предвестье чего-то очень тяжкого и мрачного.
Это было весной 1919 года.
Части Красной Армии настойчиво очищали Украинскую землю от войск Петлюры, одного из самых зловещих организаторов буржуазно-националистического движения на Украине в 1918–1920 годах. В предвидении своего бесславного конца петлюровцы жестоко и оголтело расправлялись с трудовым людом, конечно, и с еврейским.
Из Каменец-Подольска приехал тогда в Винницу пожилой сотник по прозвищу Герман. Несколько лет провел он в кайзеровской Германии и императорской Австрии, где прочно связался с тамошними антисемитскими кругами. Западноевропейское "реноме" сразу же подняло авторитет господина сотника в петлюровских кругах. Подумать только, ведь он познал азы антисемитизма не где-нибудь, а в самой кайзеровской Германии, эксплуататорским классам которой принадлежит первооткрытие в использовании антисемитизма как средства политического воздействия на определенные слои общества. Там еще в 70-х годах XIX столетия смекнули, что антисемитизм — действенная форма расизма, что он является средством насаждения национальной розни и отвлечения трудящихся масс от борьбы за свои жизненные интересы.
Вернувшись на Украину, Герман стал насаждать среди петлюровцев практику молниеносных, но по-деловому, "на европейский лад" организованных погромов с наименьшей затратой времени и с наибольшей прибылью. Именно так он организовал массовый грабеж еврейского населения в Каменец-Подольске.
Грабили также и поляков, и русских.
С приездом Германа по еврейским кварталам Винницы поползли леденящие сердце черные слухи: петлюровцы готовят погром. Их местное командование поспешило официально опровергнуть эти слухи как заведомо клеветнические.
А после ужасного погрома то же командование столь, же официально сообщило, что громилами были не войска местного гарнизона, а "нерегулярные" курени, тайком, дескать, ворвавшиеся в Винницу из окрестных местечек.
Прибежав на Иерусалимку, я увидел разоренный дотла подвал Пекера. Грабить в этом нищенском жилище было нечего, и погромщики, чтобы отвести душу, в щепья изрубили жалкую мебель, распотрошили постели и покалечили скудный портновский инвентарь. Семье портного удалось спастись: как и многих жителей Иерусалимки, ее укрыли у себя крестьяне пригородного села Пятничаны.
А как же белоколонный особняк Львовича? Погромщики старательно обошли его. И мы, ребятишки, увидели, как через несколько часов после погрома Львович важно выехал из своего двора в известной всему городу лакированной коляске на резиновых шинах. Расхаживавший напротив, у здания почты, петлюровский стражник поспешил откозырять почтенному богачу.
Как же так?
Даже меня и моих беспечных и вихрастых партнеров по "пряткам-жмуркам" удивила подобная, мягко говоря, странность. Погромщики ведь искали золото, деньги, ценности. Всего этого было вдосталь у Львовича. Ничего этого и в помине не было у Пекера. И все же петлюровцы ворвались в сырой подвал портного и не рискнули даже постучаться в резные двери сахарозаводчика.
Почему?
