Льву Яковлевичу тут же было дано задание: прислушиваться ко всему, о чем говорят рабочие, особенно если за столиками сидят коммунисты. А своей не очень-то здоровой сестре Рая определила непосильную роль "девушки для всего" — на задымленной и совершенно не проветриваемой кухне.
Капланы решили покинуть Израиль как можно скорее, пока долговая петля еще не совсем затянула шею.
Капланы бомбардируют слёзными письмами сыновей — слесаря в Вильнюсе и музыканта в Минске, которые настойчиво предостерегали родителей от шага, погубившего их жизнь.
— Ах, почему я не послушалась сыновей! — безуспешно пытается сдержать поток слез Броня Каплан. — Лучше бы я попала под автобус, чем ехать в Израиль! — И тихо, но с большой внутренней убежденностью добавляет: — Как много там недобрых людей! Жизнь, видно, учит этому. Кто знает, может быть, и я там стала бы такой же…
— Мне стыдно написать сыновьям, что израильское государство оценило их родителей по двести лир задушу, — признается Лев Яковлевич.
Беседуя с Капланом, я еще не знал, что будь он квалифицированным работником дефицитной для Израиля специальности да еще молодым, за его вызов заплатили бы не двести, а даже целых триста лир!
ЖЕНЫ "НЕЧЕСТИВЫЕ"
За вызов Ици Гиршовича Меирсона его родственникам не заплатили, вероятно, и двухсот лир. В самом деле, зачем "великому" Израилю нужен немощный человек! Это в Риге Меирсон мог весьма неплохо жить, получая пенсию инвалида Отечественной войны и выполняя на фабрике "Садарс" легкую работу да еще при укороченном рабочем дне.
Но родственники в Израиле с иезуитским упорством изводили его старую мать:
— Неужели ты сможешь спокойно умереть, зная, что твой Иця женат на латышке? Неужели ты не выполнишь веление нашей веры и не разлучишь их?
Старушка пыталась переубедить окружавших ее религиозно настроенных израильтян. Иця живет с женой двадцать восемь лет, напоминала им она. Именно заботам жены обязан он тем, что перестал быть лежачим больным.
Такие человеческие доводы не тронули правоверных фанатиков. Они в конце концов заставили старушку написать Ице, что она приговорена врачами к смерти и хочет, чтобы родной сын закрыл ей глаза после кончины.
И сын незамедлительно выехал к матери.
Но приехал он к ней — какой позор для сына израилева! — с женой-иноверкой. Не решилась жена отпустить полуслепого мужа одного на далекую чужбину.
Скандал выплеснулся на улицу.
Ицю с "нечестивой" женой родственники не пустили на порог своего дома. И безжалостно потребовали:
— Прогони ее! Разведись! Тебе не потребуется даже тревожить для этого раввина — ваша загсовская бумажка здесь не имеет никакой цены.
Меирсон пытался усовестить родственников:
— Разве могу я оставить жену? Мы прожили вместе более четверти века! И как она будет жить одна на чужбине?
Последовал спокойный, деловой ответ:
— Не пропадет. Если подмажет щеки и как следует укоротит юбку, сможет подработать проституцией.
Иця Меирсон с женой пытались покинуть Израиль на следующий день. Но выданная ему "Сохнутом" пресловутая "голубая книжечка" была уже испещрена долговыми записями. Учтено было все — от билета на самолет из Вены в Израиль до обедов в "курортной тюрьме", как принято было называть в Вене замок Шёнау.
Чтобы как-нибудь просуществовать, Меирсон пытался устроиться на работу. Некий мелкий фабрикант сжалился над ним и согласился взять его в ночные сторожа. Разумеется, с пониженной зарплатой. Меирсон с радостью согласился.
Но его правоверные родственники многозначительно предупредили "филантропа":
— Неужели вы решитесь взять на работу еврея, осквернившего себя браком с иноверкой? А погладят ли вас за это по головке?
Иця работы не получил. От голода в стране правоверных его спасла "иноверка", не гнушавшаяся никакой — самой черной, самой изнурительной поденщины.
Встретившись с Меирсоном в Вене, я спросил его, на какие средства живет он в этом городе.
— Если бы не жена, — прослезился он, — меня уже не было бы в живых…
Спустя несколько дней я побывал в печально известном доме на Мальцгассе, где ютилось большинство беженцев[Ныне эти ужасавшие туристов трущобы, прозванные самими жителями австрийской столицы "позором Вены", снесены.]. Окруженный шумливой толпой плачущих взрослых и стайкой детей с недетской печалью в глазах, я заметил немолодую женщину, молчаливо стоявшую в сторонке. Это была жена Меирсона.
Я спросил ее, как ей удается в Вене прокормить себя и мужа. Она просто ответила:
— Мне никакая поденка не страшна. Я крестьянка. — И, впервые за всю беседу вздохнув, закончила: — Нельзя представить себе, как издевались над нами в Израиле!
Да, помимо всех обычных прелестей "земли обетованной", Меирсоны еще сполна испытали на себе фанатически яростное неприятие сионистами смешанных браков.
О крайней степени этого неприятия можно судить по словам, услышанным новоприбывшими в городе Димоне от представителя местной общины:
— Смешанные браки можно лечить только хирургически: разорвать пополам и нечестивую половину отбросить!
Потому-то, видно, земляк Меирсона Иосиф Подкамень сначала не очень афишировал в Израиле, что оставил в Риге жену-латыщку.
