- Ну, я-то и правда знаю немало. Но сейчас я говорю серьезно. "Как девственности быть с ее огнем?" [Шекспир. Гамлет, акт III, сцена 4: Искуситель бес, Когда ты так могуч во вдовьем теле, Как девственности быть с ее огнем? Пускай, как воск, растает. (пер. - Б.Пастернак)] Или ты считаешь, что я стара для такой чепухи? А, Свин?
- Стара? Ты? - Хамфри рассмеялся. - Но мне не совсем ясно, чего именно ты хочешь.
- Я хочу невозможного, Свин. Снова стать молодой. Хочу маленького чуда.
- Ну что ж, - сказал Хамфри. - Только вот не знаю, окажется ли Хью на высоте.
- А я его подтяну! - Она встала. - Теперь пойду интервьюировать Феликса. Где этот мальчишка? Все рубит деревья?
- В последний раз, когда я его видел, он таскал в сарай бревна толщиной с самого себя. Я ему сказал, чтобы бросил, Смид с работником перетаскают, но он не слушает.
- Он работает, чтобы не думать, а ему как раз не мешало бы кое о чем подумать. Я об этом и хочу с ним поговорить. А ты чем займешься, Свин?
- Съезжу, пожалуй, в Грэйхеллок.
- Понятно: домино и виски. Феликсу тоже следовало бы там побывать, навестить мышку, пока кошки дома нет, только понятия у него чересчур благородные. Ты, кстати, не слышал, кошка не намерена вернуться?
- Не слышал.
- Ну, желаю хорошо провести время. Только помни, что я сказала!
- А ты мне на этот раз ничего не сказала!
- Тогда помни, что я сказала бы, если б не подумала, что ты уже столько раз это слышал.
Милдред накинула на плечи легкую шаль и вышла в сад. На пороге она постояла, глядя по сторонам. Дрозд пел в ветвях кедра на фоне голубого неба, вбирая весь зримый мир в свою бесконечную песню. Река казалась неподвижной - полоска зеленой эмали под тенью каштанов, а верхушки бамбуков чуть шевелились, словно друзья обменивались условными знаками.
Этот сад, знакомый так давно, что как бы стал частью ее самой, погрузил Милдред в транс воспоминаний, временно вытеснив мысль о Феликсе. Кто знает, к чему могут привести случайные, казалось бы, ни с чем не связанные поступки? Она и сама целовала мужчин, чьи лица, чьи имена изгладились из памяти: нет их больше, убиты на двух войнах. Так много из того, что было в прошлом, уходит без следа. А некоторые куски остаются жить, прорастают в памяти, как здоровые семена. Может быть, для других людей, далеких ей и ненужных, какие-нибудь из ее забытых поступков тоже оказались такими семенами. А Хью, знает ли он, догадывается ли, что он посеял и с какими последствиями, когда в тот летний вечер вдруг перестал смотреть на ее отражение в реке и, обняв ее за плечи, поцеловал и долгую минуту прижимал к себе, прежде чем выпустить? Ничего не было сказано ни тогда, ни после. Но эта ни с чем больше не связанная минута не прошла для нее бесследно. До сих пор вспоминалась так отчетливо, так подробно, что сном казалась не она, а неумолимо отдалившие ее годы. Милдред не забыла. И Хью после цитронеллы тоже вспомнил, она хитростью заставила его вспомнить, и так радостно было увидеть, что хитрость удалась.
В тот день он отправил ее в долгую дорогу. И как раз когда в ней, как счастливая тайна, зародилась любовь к нему, когда она стала видеть его новыми глазами, он увлекся Эммой Сэндс. Милдред переживала это тяжело. Эмма была старая знакомая, они вместе учились в колледже; уже в то время она заставляла с собой считаться, чем-то смущала, сбивала с толку - не была настоящей подругой. И когда после катастрофы Милдред пригласила ее погостить в Сетон-Блейз, ею руководило главным образом любопытство, отчасти злорадство и немножко сочувствие. Сквозь еще один незамутненный кристалл памяти Милдред увидела, как вот здесь, в саду, Эмма в короткой белой теннисной юбке дает себя пленить и утешить совсем еще юному Феликсу. Но ее темные глаза поглядели на Милдред задумчиво, она прочла мысли Милдред, и ее резкое, умное, собачье лицо замкнулось и застыло. После этого они расстались навсегда.
Зря она меня возненавидела, подумала Милдред, ведь мне ее утрата ничего не дала. И она даже расчувствовалась на минуту, вспомнив себя в то время и "годы, которые пожрала саранча". Но тут же сказала себе, что в каком-то смысле это было хорошо - хорошо сочинять легенду о своей влюбленности в Хью, дополнять ее, и расцвечивать, и владеть ею как тайной, когда на самом деле она возникла из ничего. Но теперь-то, думала Милдред, я сделаю так, что все эти тени станут тенями чего-то, что эта долгая дорога станет дорогой, которая в конце концов куда-то привела.
Спускаясь с крылечка, она услышала со стороны конюшни знакомые звуки Хамфри запускал свой "ровер", - а обогнув дом, увидела Феликса, засунувшего голову глубоко в капот темно-синего "мерседеса". Она пошла к нему и еще успела увидеть, как "ровер" скрылся за поворотом подъездной аллеи.
- Право же, Феликс, - сказала Милдред, - ты, кажется, никого из нас не любишь так, как эту машину.
Феликс с улыбкой поднял голову и прислонился к капоту, вытирая руки обрывком газеты.
- Единственное существо, о котором я должен заботиться.
- А кто в этом виноват, скажи на милость?
