На берегу одного из крупнейших озер России, в 60-ти верстах от столицы, живет мальчик подросток, лет четырнадцати.Он рос каким-то особенным ребенком. Молчаливый, с самых ранних лет невозмутимо таивший в себе свои горести и печали, он тем не менее умел чувствовать и переживать все явления жизни не подетски серьезно и глубоко. Угрюмый по виду, суровый, не ласковый, мальчик отталкивал от себя окружающих своею кажущеюся холодностью и черствостью. Он никогда ни к кому не ласкался, ничего не просил, не высказывал никаких желаний, чуждался людей, и все свои досуги проводил наедине с самим собой.Сильная, свободолюбивая натура мальчика заставляет его, после ряда случайностей и тяжелых переживаний в доме отчима, просить разрешения у родных отпустить его «побродить по белу свету» с целью познать долю труженика, работника, которую он не может испытать на себе в богатом родительском доме. После долгих колебаний его отпускают, тайно учредив над ним надзор…Этот странный, необычайный, исключительный мальчик с его необыкновенною жизнью — это один из главных героев новой повести для юношества под заглавием «Дикарь», которую Л. А. Чарская написала для наступающего подписного года «Задушевного Слова» для старшего возраста. Повесть эта — и по содержанию, и по форме — резко отличается от всех прежних произведений талантливой писательницы. Здесь перед читателем и новый, совершенно не затронутый до сих пор писательницею (и вообще почти не затронутый в литературе для юношества) мир, и новые типы, и новая обстановка. Богатая приключениями жизнь подростка-дикаря дала возможность г-же Чарской развернуть её беллетристическое дарование во всю ширь.Дима, так зовут этого мальчика, уезжает не один: маленькая нищенка Маша, и бывший враг Димы, брат Маши, отправляются с ним вместе и вместе же делят ряд невзгод и бедствий. Но вот возникает война с германцами — и они поступают в дружину юных добровольцев-разведчиков, и тут начинается опять новая жизнь — жизнь, полная подвигов и опасностей…Все это — только остов содержания повести «Дикарь», вернее даже — остов завязки, так как в повести рассказаны и дальнейшие приключения странного «дикаря» и его не менее странных друзей.Перед читателем проходит ряд типов смелых, отважных, юных героев, а рядом с ними — слабых, поддающихся влиянию среды, девушек и юношей.Талант Л. А. Чарской, как писательницы для юношества, симпатии, которыми она пользуется у юных читателей и читательниц нескольких уже поколений детей, неизменный успех её прежних произведений: «Записки институтки», «Княжна Джаваха», «Газават», «Сестра Марина» и многие другие, делают излишним подчеркивать, что эта новая своеобразная повесть читается с захватывающим интересом с первой и до последней страницы.Но особенно увлекательна вторая часть, в которую искусно вплетены события наших дней, события, которые, так сказать произошли на наших почти глазах.
Весна была в разгаре. Казалось, Великий Хозяин раскинул над пробужденной после суровой зимы землею бирюзовый полог, весь затканный золотыми блестками солнца и белыми пушистыми гроздями облаков. Милым весенним звоном звенел пушистый, принаряженный старик-лес. Чист и ароматен был майский воздух. И синее огромное, как море, с едва уловимыми на горизонте берегами, озеро казалось вторым небом, только опрокинутым, разостланным по земле, только более темным, более хмурым и строгим. В лесу пахло свежею смолою, неуловимо пряным запахом обновленной земли и несло откуда-то тонкою душистою струею первых ландышей. Нудно и однозвучно кричала кукушка. Пела малиновка на ивовой ветке. Стучал клювом настойчивый дятел. И вот неожиданно все эти шумы и шорохи, песни и звоны смело и громко покрыл резкий, пронзительный свист.
Рыжая белка в испуге метнулась с ветки старой сосны, уронив с дерева сухую прошлогоднюю шишку, и исчезла в зелени свежей изумрудной хвои. А свист все не прекращался. Зашуршали кусты вербы, и, с трудом пробираясь сквозь чащу, на узенькую тропинку вылезла небольшая человеческая Фигура. То был мальчик-подросток, лет четырнадцати, в старом, во многих местах порванном, во многих местах заплатанном матросском костюме. Смуглый, загорелый, обветренный со светло-серыми прямо смотрящими глазами, он был худ, строен и достаточно высок для своего возраста. Целая копна темно-русых волос, упрямо завивающихся крупными кольцами, беспорядочно выбивалась у него из-под матросской фуражки. Серые глаза его внимательно оглядывали местность, пока он не переставал свистать при помощи не совсем чистых пальцев, приложенных ко рту. Еще упала одна шишка из-под лапок насмерть перепуганной белки, и даже кукушка приостановила свою однообразную музыку, а мальчик все еще продолжал свистеть.
— Го-го-го-го-го! — вдруг неожиданно пронеслось по лесу.
Тут черные брови мальчика высоко приподнялись и губы раздвинулись в улыбку. Эта милая, простодушная улыбка сразу смягчила суровое, смуглое лицо мальчика, казавшегося диким, и нелюдимым, и оно неожиданно сразу похорошело, просветлело.
Он поднял голову и устремил глаза в сторону, куда убегала по направлению к небольшому фабричному городку тропинка.
— Как ныне сбирается вещий Олег, отмстить неразумным хазарам… — запел он.
— Их села и нивы за буйный набег обрек он мечам и пожарам… — послышалось где-то неподалеку, и почти одновременно со звуками подхваченной песни из самой гущи кустов выскочило еще двое: рыжий, веснушчатый мальчик с бойкими, бегающими, как у пойманного дикого зверька, глазами, одного возраста с подростком в матроске, и девочка смуглая, как цыганка, с тоненькой косицей, странно торчавшей за ушами, на год или на два моложе своего спутника. Оба подростка были одеты в нищенские лохмотья, и по их изнуренным лицам было видно, что оба они прошли тяжелую и мучительную школу нужды.
— Здорово, Дима! — крикнул рыжий мальчуган и протянул приятелю грязную, черную руку.
Сероглазый подросток без тени брезгливости принял и пожал ее. Потом, кивнув головой девочке, сказал:
— Как вы долго нынче… Я тут весь изсвистался, пока пришли.
— Нельзя было, — проговорила деловитым тоном последняя, — дядька долго не уходил и нас не отпускал.
— Ну, ладно, чего там! Нечего рассусоливать, — оборвал ее рыжий. И, живо обернувшись к тому, кого назвал Димой, лаконически бросил:
— А ты принес?
— Принес.
— Все принес?
— Все.
— А папирос?
— Нет, Сергей, папирос я тебе не принес. Нет их у меня. И денег нет, чтобы купить, — серьезно ответил Дима.
— Вот те на! Зачем покупать? Ведь отчим-то небось курит?
— Курит… Ну, так что?
— Так неужто же ты у него не сумел пару папирос взять?
— Что-о-о?..
Дима выпрямился, поднял голову. Взор его загорелся.
— Раз и навсегда запомни, Сергей: взять без ведома, это значит — украсть, а я, Вадим Стоградский, на то не пойду. Понял?
Оборванец что-то буркнул себе под нос. Диме послышалось весьма обидное словцо.
— Что такое? Что ты сказал? Повтори — тяжело переводя дух и глядя на рыжего в упор, глухо отчеканил он, и сжал руки в кулаки.
Тогда смуглая девочка в лохмотьях и с босыми ногами в ссадинах и царапинах, неожиданно выступила вперед и схватила рыжего за рукав.
— Да будет вам браниться… Ей Богу, какие! лучше есть примемся. Со вчерашнего дня маковой росинки во рту не было. И дядька ругался… Да и как еще! Боже ты мой! Прибить грозился за то, что который день ничего не настреляли.[1] А где стрелять-то? А на работу берут тех, которые постарше. На нас и глядеть не хотят. Страсть как проголодалась. Дядька грозится и вовсе не кормить, покуда полтинника в день приносить не станем, а где уж тут — полтинник в день!
— Ну, заскулила! Слушать тошно. Молчи! — огрызнулся на свою спутницу рыжий.
— Не смей обижать Машу, слышишь? А не то ничего не получишь от меня, — неожиданно повысил голос Дима.