Вскочил старый якут и, откинув полог чума, выбежал. Две пушистые серые лайки запрыгали вокруг, виляли хвостами. От чума, свернув на реку, шел след оленьей упряжки.
Лес был белым и тихим. Пушистые снежинки осторожно опускались на непокрытую голову якута.
Якут побежал по следу упряжки. Проваливался глубоко в снег, падал и снова поднимался. Он задыхался. Сердце колотилось гулко и отчаянно, и этот стук отдавался в висках.
Впереди якута мчались лайки. Они то скрывались в снежной пелене, то возвращались назад и нетерпеливо повизгивали.
А якут уже еле брел, наклонившись телом вперед и цепляясь за снег. Только чуть запорошенный след упряжки был перед глазами.
Над лесом кружились легкие осторожные снежинки.
В чуме старого якута валялось на полу раздавленное круглое зеркальце, на него таращил глаза белобородый старик с иконы…
А по таежным селениям и стойбищам на лошадях, на оленьих упряжках, на собаках ехала, мчалась, шагала Нажива, неся с собой горе и голод. Сотни, тысячи соболиных шкурок валились и валились в ее бездонный мешок. А она требовала: «Мало, мало, мало!»
Охотники, подчиняясь ее воле, снова и снова уходили за дорогим зверьком.
Оскудели безбрежные русские леса соболем. Его преследовали и уничтожали без жалости, без раздумий. В шестнадцатом веке только из части покоренной Сибири вывозили по двести тысяч шкурок в год. В девятнадцатом вся Сибирь смогла поставлять только сто тысяч. А в начале нашего века добыча его сократилась до тридцати тысяч. Редкостью стал он на Урале, в Якутии, на Алтае. Только в самых глухих и дальних таежных уголках еще хоронился зверек.
Почти исчез в забайкальских лесах самый дорогой баргузинский соболь, шкурка которого — темная и пышная — ценилась особо.
Беда грозит таежному зверьку — быть совершенно истребленным.
Пройдет немного лет, и его не станет совсем. И невозможно оградить его от гибели, если не обрубить загребущие лапы Наживе.
…Вот что мог бы рассказать Дикарь об истории своего рода, если бы мог это сделать.
Так думал Костя.
— Между прочим, — сказал он жандарму, — даже история этого зверька приводит к мысли о необходимости революции.
Жандарм недоверчиво посмотрел на лес, на Костю и сердито задергал усами.
Поселился Дикарь на склоне двугорбой горы. Здесь стоял лохматый кедрач. Он был настолько густ, что подгнившие великаны не могли упасть и умирали стоя, опершись обломанными сучьями на плечи соседей. Когда налетал ветер, они скрипели, словно жалуясь на старость.
Внизу под густой хвоей было сыро и сумрачно даже в солнечный день. Сквозь обомшелые трухлявые колодины пробивалась молодая поросль. Дикарю понравились эти дебри. Выше в гору кедрач редел, на пустырях выпирали из земли тяжелыми лбами серые каменные глыбы, потрескавшиеся, заросшие ржавой травой и мхом. И в густых зарослях, и в расщелинах скал соболь всегда мог укрыться от любого недруга.
На склоне, из-под одного и того же камня начинались две речушки, бежавшие в разные стороны. Они возникали из чистых и всегда бормочущих родников. Светлые струйки то прятались в мох, то катились по каменистой ложбинке, подтачивая толстые уродливые корни лохматых великанов. И вдруг, словно вырвавшись из плена, они торопливо сбегали в крутые овраги и там текли уже спокойней, скрытые пахучими влажными листьями смородины и папоротника.
В ельнике у оврагов держались пугливые рябчики, дальше, где начинался молодой березняк, хоронились глухариные выводки. Не было недостатка и в белке. К зиме нальется душистым соком смородина, вспыхнут ярким румянцем рябины и свесят тяжелые гроздья, потемнеют орехи в кедровых шишках. Чем не житье соболю!
Однако Дикарь чувствовал беспокойство. Он без труда мог добыть себе пищу и был сыт. Но какая-то непонятная сила гнала его из гнезда, и он рыскал по тайге ночи и дни. Стал раздражителен и зол. Иногда уходил от своей горы на полсотни верст. Он не знал, что ищет, зачем с отчаянным упрямством мечется по тайге.
Увидев однажды филина, сидевшего у ствола березы, он не юркнул, как обычно, в заросли. Шерсть вздыбилась на загривке, в черных глазках сверкнул злой огонек. У филина были острые длинные когти. Соболь боялся когтей бесшумной ночной птицы. Но сейчас был день, и Дикарь был зол. Он прыгнул на березу, филин закрутил головой и смотрел по сторонам невидящими зелеными глазами. Вдруг птица распластала широкие мягкие крылья. Соболь рванулся ей на спину. Филин опрокинулся и неловко упал в траву. Птица скрипела клювом, когти ее судорожно сжались и стали медленно разжиматься. Дикарь, урча, сдавил ей горло.
Соболь ушел, не взглянув на свою жертву. Жадно ловил он запахи земли и леса, слушал тихие шорохи тайги.
Над тайгой пламенел июль. Ласковый июль с долгими и грустными закатами, светлыми звездными ночами и седыми росами перед зарей. Лес был настоен густым ароматом хвои, буйного разнотравья и цветов.
Июль — месяц соболиных свадеб. Томимый неясной тоской одиночества, Дикарь искал себе подругу.
Однажды дрогнули его чуткие ноздри — и зверек замер, охваченный неясным трепетом. Он чуял след соболюшки.
