Наметив цель, мы продолжили работу. Когда Монкрифф наконец объявил, что доволен размещением подсветки, мы поставили Ивонн в дверном проеме и дюйм за дюймом смещали ее, пока свет снаружи не пронзил ее тонкое струящееся платье, вырисовывая очертания тела для размещенной в «стойле» камеры. На мой вкус, она была слишком плоскогрудой, но вполне вписывалась в образ обитательницы мира грез, как я и надеялся.
— Иисусе! — пробормотал Монкрифф, глядя в глазок камеры.
Я спросил:
— Можешь подать блеск на ее серьги?
— Ты что-то мало требуешь!
Он установил точечную лампу — лампочку, как сказал он, имея в виду чрезвычайно малую световую точку, — чтобы выявить мерцание серег.
— Отлично, — сказал я. — Все готовы? Проводим репетицию. Ивонн, не забывайте: вас преследует домогательствами земной мужчина в отличие от призрачного любовника — земля и небо. Вы смеетесь над ним в своих мыслях, хотя и не показываете этого открыто, поскольку у него есть власть сделать жизнь Нэша — то есть жизнь вашего мужа по фильму — чрезвычайно сложной. Просто представьте, что вас преследует человек, которого вы презираете как мужчину, но с которым не можете быть грубой…
Ивонн хмыкнула:
— Зачем представлять? Я встречаю таких каждый день.
— Держу пари, — полной грудью выдохнул Монкрифф.
— Тогда все нормально, — сказал я, стараясь не засмеяться. — Начинаем прогон. Готовы? Ну… — пауза, — начали!
Со второй репетиции Ивонн сделала все совершенно правильно, и мы дважды сняли эту сцену, оба дубля были приняты.
— Вы куколка, — сказал я ей. Ей это понравилось, тогда как Сильва сочла бы это домогательством или оскорблением. Мне нравились любые женщины; я просто открыл, что, как и с актерами-мужчинами, следует просто принять их взгляд на положение вещей в мире, а не бороться с ним, и это чертовски экономит время.
В следующей сцене Ивонн, ведя разговор с мужчиной за кадром, сообщает, что она обещала приготовить пустующее стойло для лошади, которую вскоре должны привезти. Но она только сейчас вспомнила об этой работе, а ее следует сделать сейчас, прежде чем Ивонн присоединится к вечеринке, которую устраивает ее муж после возвращения домой со скачек.
Она говорит, что так глупо было прийти сюда, где так грязно, в белых туфельках. Не может ли он помочь ей передвинуть платформу с тюками сена, ведь он — взмах ресниц — настолько больше и сильнее, чем хрупкая Ивонн?
— Ради нее я лег бы и умер, — сказал Монкрифф.
— Он более или менее это и сделал.
— Как цинично! — осудил меня Монкрифф, устанавливая лампы в верхней точке, между балками.
Я отрепетировал с Ивонн сцену, где она осознает, что мужчина задумал овладеть ею против ее желания. Мы проследили удивление, беспокойство, отвращение — и насмешку, опасную насмешку. Я уверился, что она понимает и наполняет личными чувствами каждый шаг.
— Чаще всего режиссеры просто кричат на меня, — сказала она, когда в пятый или шестой раз забыла слова.
— Вы выглядите потрясающе, — пояснил я ей. — Все, что вам надо делать, — это играть потрясение. Потом смеяться. Некоторые мужчины не могут вынести, если женщина смеется над ними. Он полон вожделения к вам, а вы считаете, что он смешон. И эти насмешки доводят его до безумия. Он собирается убить вас.
Полное понимание осветило черты ее нежного лица.
— Сбрасывает тесный пиджак, — кивнула она.
— Ивонн, я вас люблю.
Мы сняли длинную серию крупных планов ее лица, по одной эмоции за один раз, и негативные послания на языке тела, нарастание испуга, паники, отчаянного неверия — достаточно, чтобы смонтировать изображение крайнего ужаса от приближения неожиданной смерти.
Ивонн отпустили на ленч, а мы с Монкриффом в это время снимали подсобников, резко захлестывающих веревками балки наверху и завязывающих устрашающие узлы — чтобы показать жестокость, быстроту, беспощадность, которую я хотел передать в фильме. В нормальных условиях все это занимало много времени — захлестнуть, завязать, проверить, но позже, в кино, хороший монтаж создаст впечатление такого ужаса, что у любителей попкорна челюсти сведет.
Я сел рядом с Ивонн на тюк сена и сказал:
— После полудня мы собираемся связать ваши запястья этой толстой веревкой, которая сейчас свободно свисает с балки.
Она восприняла это спокойно.
— Этот мужчина до сего момента так пугал вас, что вы почти успокоились, когда он всего-навсего связал вам руки.
Она кивнула.
— Но неожиданно он выбирает слабину этой веревки, тянущейся сверху, набрасывает ее вам на шею и затягивает веревку, так, что ваше ожерелье рвется, жемчужины рассыпаются, соскальзывают вам под платье, а он наваливается всем телом на противоположный конец веревки, перекинутой через балку, и… э… ваши ноги отрываются от пола… Он повесил вас.
Глядя широко раскрытыми глазами, она спросила:
— Что я говорю? Я умоляю? Здесь не указано.
— Вы ничего не говорите, — ответил я. — Вы кричите.
— Кричу?
— Да. Вы умеете кричать?
Она открыла рот и закричала на высокой ноте, так, что волосы у меня встали дыбом, а все, кто слышал это, вихрем примчались спасать ее.
Она засмеялась.
