Нэш на это только пожал плечами.
— Что ж, это сильно написано…
Он развернулся и пошел из внутреннего пространства стола-подковы туда, где стоял я.
— Ну? — сказал он.
Я был практически безгласен.
— Давайте, — потребовал Нэш. — Скажите это. Скажите: «Прогоним это снова».
Его глаза смеялись.
— Прогоним это снова, — произнес я.
Мы переставили и перенастроили камеры и повторили сцену еще два раза. Все три прошли чудесно, без накладок, и все три были приемлемы, но не только я считал, что первая сцена — это электрический ток без изоляции.
— Этот человек способен убить, — задумчиво сказал о Нэше Монкрифф.
— Он играл.
— Нет. — Монкрифф слегка вздрогнул. — Я хочу сказать — на самом деле.
Говард проведал, что сцена расследования — пока лучшая из всего фильма. Он услышал от десятка разных людей, что Нэш сказал: «Это сильно написано», но Говард знал, что по его сценарию Нэш не должен был кричать.
— Вы! — яростно зашипел он, уставившись на меня через маленький стол в баре отеля «Бедфорд Лодж» — слишком людном месте, чтобы как следует выразить эмоции, — вы изменили сценарий.
— Ну, не очень сильно, — примирительно ответил я. — Большинство слов в нем, безусловно, ваши.
— Но не чувства, — не успокоился он. — Вы умышленно извратили мои намерения. Вы велели Нэшу потерять контроль и угрожать Сибберу. Вы велели ему выглядеть убийцей, вы сделали это, иначе он не смог бы и подумать об этом, прочитав то, что написал я.
— Послушайте, Говард, — смиренно сказал я, — нам лучше раз и навсегда прийти к пониманию. Я не хочу ссориться с вами. Я хочу, чтобы мы работали вместе и сделали хороший фильм. Вы подписали контракт…
— То, что вы считаете хорошим фильмом, — перебил он, — и то, что я считаю фильмом по своей книге, — это совершенно разные вещи. Все, о чем заботитесь вы, — это то, сколько денег он принесет.
Для успокоения нервов я сделал большой глоток коньяка (к черту безалкогольную этику!) и решил объяснить несколько основных принципов киномира витающему в облаках идеалисту, сидящему напротив меня. Его аккуратные круглые очки поблескивали поверх серьезных карих глаз, а узкие губы были обиженно поджаты.
— Я — это имя, — настаивал он. — Мои читатели ожидают утонченности, сдержанности и психологической глубины. А вы предлагаете им секс и жестокость.
— Хотите еще водки с клюквенным соком?
— Нет.
— Говард, — сказал я, — разве вы не понимаете, на что согласились? О'Хара собрал воедино команду, ради которой фильм финансируется одной из семи ведущих киностудий. Как ни жаль, она не может вкладывать деньги в унылые, слюнявые ленты, которые можно крутить только в элитных киноклубах. Бизнес предназначен для того, чтобы получать прибыль. Такова изнанка, Говард.
— Это непристойно, — с осуждением произнес он.
Я продолжал:
— Шеф О'Хары договорился с компанией и пообещал, что сделает с нами такой фильм, на котором она, по крайней мере, не потеряет вложенные деньги. Ваш собственный мягкий взгляд на этот древний скандал, очевидно, чудесно сработал в контексте романа, и я пытаюсь многое из этого сохранить в фильме. Я сражаюсь на вашей стороне, что бы вы ни думали.
— Что, например, вы пытаетесь сохранить? — спросил он уязвленно.
— Вы полностью написали первую четверть полупризрачной истории о любовниках женщины, которая закончила жизнь в петле.
— Да.
— Ее грезы и сны идут на экран, — напомнил я ему. — Ее любовники — это жокеи, как вы их описали. Но кем были настоящие жокеи? Ездили ли они на лошадях, которых тренировал ее муж?
— Они существовали в ее сознании.
— Но почему она повесилась, Говард? Убил ли ее один из ее призрачных любовников? Сделала ли она это сама? Или ее муж?
Выдержав паузу, он ответил:
— Никто этого не знает.
— Я знаю, что никто не знает, — отозвался я. — Но концовка без какого-либо объяснения не заставит людей платить за просмотр фильма.
Он саркастически изрек:
— Опять изнанка.
— Я дам вам этих призрачных любовников, — сказал я. — А вы разрешите мне земное объяснение.
— Это нечестно.
Я уставился на него. Он был достаточно взрослым, чтобы понимать — в мире существует мало честных вещей. Многие дети в пять лет уже открывают это.
— То, с чем мы имеем дело здесь, — начал я, меняя предмет разговора, — это три версии одной и той же истории.
— Что вы имеете в виду?
— У нас есть история, описанная в вашей книге. У нас есть история, которую мы снимаем в фильме. И где-то вне поля зрения, далеко позади во времени, осталось то, что случилось на самом деле. Три взгляда на одни и те же факты.
Говард не стал спорить.
— Я хочу, Говард, чтобы в воскресенье вы представили рациональное объяснение смерти жены тренера.
— Но уже вечер четверга! — в ужасе воскликнул он.
— У вас в буквальном смысле были годы, чтобы разработать свою версию.
— Но нет фактов!
— Тогда стройте догадки.
— Я не могу, — агрессивно запротестовал он. — Я пытался.
— Тогда это сделаю я, — заключил я. — Я буду работать с вами над теми сценами, которые необходимы. Мы будем использовать ваш сценарий в основном так, как он написан, но ваша расплывчатая концовка неприемлема.
— Но так и было. У этой истории нет развязки.
