И точка невозврата. Слишком поздно, теперь она наслаждалась его телом, и это худшее из всего. Нет, это не ошибка – этого она всегда хотела, с тех пор, как начала понимать и кропотливо изучать собственные чувства, сопоставляя их с информацией о желаниях женщин, почерпнутой из бесчисленных библиотечных книг, из романов Виктории Холт и Ширли Конран[220]. Ей нравилось прочитанное, и она знала, что хотела Тони, и он тоже ее хотел – он давно уже не чувствовал себя собой, знала, что от того, каким он был когда-то, осталась одна оболочка… Что это могло бы помочь ему. Она понимала, что хочет его, и это чувство не походило на ее потребность в Бене, ее любовь жены к мужу. Она сгорала от жуткого, невероятного стыда.
Спустя две недели ее научные знания ничем не смогли ей помочь – на выручку пришел инстинкт. После возвращения в Лондон она вышла на пробежку в Риджентс-парк. Неожиданно ей стало дурно, она села на скамейку и почти сразу же поняла, что беременна. После этого она ни разу не оставалась наедине с Тони, ни разу не говорила с ним об этом, но чувствовала, что он тоже все знает. Это же очевидно, не так ли? Неужели Бен и Алтея ничего не замечают? Видимо, нет. Они счастливы, а счастье, как уже знала Мадс, делает человека слепым. Но это случилось, и она наконец получила то, что хотела. Это она повторяла себе каждый день, каждый час.
Теперь она осторожно отстранилась от своего мужа.
– Я собираюсь спать. Уберешь на кухне? Я думаю, завтра нужно выехать заранее. Мне нужно ходить в туалет каждый час.
– Конечно. Скоро мы вернемся домой, и все будет уже доделано и готово для нас, и тебе не придется ни о чем беспокоиться – только наслаждаться. Принимать гостей. Ходить по магазинам. Расслабляться.
– Гостей?
– Ну… Друзей, семью.
– Вся моя семья мертва. У меня нет друзей в Лондоне, я безнадежна в шопинге и ненавижу, когда меня просят расслабиться, – перечислила она, загибая пальцы.
Он в раскаянии прикрыл глаза.
– Я знаю. Прости.
– Нет, это ты меня прости. – Она прикусила губу. – Дорогой Бен, ты такой добрый. Я люблю тебя… – Она положила руки на свои горящие щеки. – Иногда-да, иногда я от всего сердца хочу, чтобы мы с тобой снова оказались в нашей маленькой постели в Клифтоне: тепло и уют, и никаких денег, кроме моей работы, и твой прекрасный диван, который ты привез из дома. Ты не задумываешься о том же? – Она пристально посмотрела на него.
Бен проговорил медленно:
– Слушай. Давай я попрошу маму и папу навещать тебя раз в неделю? Они свободны после провала отцовского «Гамлета». И им особо нечем заняться, пока мама не уехала в Америку играть в «Стеклянном зверинце».
– Нет, – ответила Мадс. – Не нужно родителей. Не сейчас.
Он обеспокоенно посмотрел на нее.
– Мадди, через две недели я уезжаю, и мне невыносима мысль, что ты останешься тут одна…
– Корд?
Он скривил губы в гримасе.
– Не отвечает. Пытался связаться с ней, но она будто исчезла.
Мадс принялась переставлять утварь на кухонной стойке.
– Я тоже. Ты думаешь?…
Непрошеная догадка проникла в ее разум, и она энергично отогнала ее. День ото дня она становилась все более умелой в этом искусстве-искусстве насильственного изгнания нежелательных мыслей из собственной головы.
– Неужели она против? Ведь этого не может быть? Я просто не знаю… Я не понимаю, в чем дело, – закончила она, повысив голос, чтобы скрыть его дрожание.
Смех-вот о чем она скучала больше всего, вспоминая Корд и каникулы в Боски. Они смеялись и смеялись, а Корд буквально захлебывалась от смеха – он всегда поглощал ее с головой. Они смеялись над гримасами, которые Алтея строила себе в зеркале, когда думала, что никто не видит, или над тем, как Тони пытался очаровать миссис Гейдж, доводя ее в результате до апофеоза сухости и безразличия, или над маленьким мальчиком на пляже, исподтишка пописавшим в ведро с морской водой, которое его ничего не заподозривший брат бросил потом в своих родителей. А еще над любовью Корд к песням АББА, над ее стихами о коммунизме или над тем случаем, когда ее обсыпало после того, как она распылила на себя слишком много духов «Чарли-Герл»[221]…
Мадс почувствовала себя ужасно усталой.
– Мне нужно позвонить твоим родителям. Я просто хочу побыть одна, вот и все. Они были так добры, я им многим обязана, но иногда… иногда они… – Слезы наполнили ее глаза от мысли о том, как она далека от них, далека от семьи, которая была ей так дорога.
– Ты действительно любишь нас всех без исключения, правда? – спросил он, глядя на нее. – Ты единственная так делаешь. Нет… Я не скажу тебе… В конце концов, это не имеет значения.
– Не скажешь мне что?
Бен встал под лампой, и вокруг его головы засиял золотой ореол.
