– Оставь его в покое, – ответил Саймон, доставая сигарету из кармана Тони, и тот с благодарностью улыбнулся ему, ничуть не удивившись: Саймон был известен тем, что уводил девушек прямо из-под носа друзей при любой представившейся возможности. Между собой они называли Саймона Вальсирующей Змеей – эта кличка прицепилась к нему после того, как он буквально увальсировал одну из первых влюбленностей Гая, стройную блондинку-дебютантку по имени Кандида.
– Спасибо, старина Саймон, – поблагодарил Тони соседа, на что тот с невозмутимым видом заметил:
– Ты же знаешь, Гай, как это тяжело для Тони. Бедняга просто не успокоится, пока лично не дефлорирует всех девственниц Лондона. Может, приведешь ее сюда, старик? Я что-то не разглядел ее в первый раз.
– Держи карман шире, Саймон, – ответил Тони, глядя в окно на сад на площади, где уже царило первое весеннее цветение. – Только не ее.
Они почти добрались до Боски, и сердце Тони привычно переполнилось радостью при виде ласточек, вылетавших из живых изгородей, огромного кургана, возвышавшегося за ними, и изогнутых проселочных дорог, заросших цветами. Подъехав к дому, они свернули на узкую подъездную дорожку, и Тони заглушил двигатель.
– Мы на месте. Это Боски, – сказал он.
Алтея сжимала колени руками. Она слегка улыбнулась ему, и он понял, что она нервничает.
– Давай, – сказал он. – Я не кусаюсь. Пойдем внутрь и выпьем по стаканчику.
Они прошли в дом, и Тони преисполнился уверенности, что получит ее. Конечно, это случится не сразу – сначала он подождет, пока она достаточно расслабится и будет уверена, что сама этого хочет, а то и вовсе решит, что происходящее – ее идея. Его затея с Алтеей была новой частью игры, в которую он долго и неустанно продолжал играть. Он постоянно грузил себя делами: работал, выходил в свет с друзьями, развлекался в Боски, но ему все равно с трудом удавалось избегать мыслей о Дафне. Однажды ему показалось, что он видел ее на Коптик-стрит, рядом с Британским музеем. Он развернулся и пошел в другую сторону, и в ту ночь она ему приснилась, причем сны были ужасными, тошнотворными, и он проворочался в кровати до самого утра. Впрочем, сказал себе Тони, теперь все это забыто – так же как и Дина. Он редко думал о ней.
Тони с Пасхи не бывал в Боски с девушкой – тогда это была пухлая, смешная секретарша конторы его агента по имени Энн. Она приехала из Довера, а ее отец работал – как бы неправдоподобно это ни звучало – клоуном, что, по словам Тони, могло бы стать сюжетом отличного лимерика. Энн любила повеселиться, и он отвез ее в парк развлечений в Суонедже, а по пути домой выступил со своим обычным монологом о «тяжелой судьбе» и умерших родителях – монологом, после которого девушки обычно захлебывались слезами и клятвенно обещали никогда больше его не беспокоить. Энн же достала пудреницу и спокойно начала краситься, а когда он закончил, сказала:
– Тони, у меня уже есть парень. Он сейчас в армии, возвращается в следующем месяце. Я и так не хотела бы с тобой больше видеться.
– О… я не знал.
– Да. Мы поженимся, когда он встанет на ноги. Он интересуется обувью, хочет открыть свой магазин. Так что не надо рассказывать мне душещипательных историй, милый.
– Я просто хочу, чтобы ты поняла, что я…
– Я знаю таких, как ты, Тони. Мы с тобой одинаковые. Было весело, правда? Я тебе чрезвычайно благодарна. Не волнуйся, я не стану болтать, но я не смогу сделать это еще раз, как бы мне ни хотелось.
Предположение, что они одинаковые: оба готовы к сексу, веселью и ничем не отягощенному общению, удивило и задело его. Она сказала правду, и это получилось самым обидным. Ему моментально захотелось сделать ей больно или наговорить колкостей – он просто возненавидел ее за то, что она поняла, кто он на самом деле. Он высадил ее в Ричмонде и холодно попрощался, а когда наступили майские банковские каникулы, пригласил в Боски труппу из пьесы и уложил в постель как самого мальчика Уинслоу[243] (вне сцены тринадцатилетнего мальчика сыграл молодо выглядящий двадцатилетний юноша), так и актрису, сыгравшую его сестру. Его не заботило, что оба они расстроились и разозлились, обнаружив, что за выходные он воспользовался ими обоими. Он просто произнес каждому свою речь о сиротстве и дважды был вознагражден – причем чем меньше он усердствовал, тем щедрее получалась награда. То были выходные чистого распутства, рекордные для Боски, и в какой-то момент Тони даже наткнулся на Саймона, обрабатывавшего на крыльце маму мальчика Уинслоу. Это показалось ему излишним, но он промолчал – ему никогда не нравилось выставлять себя блюстителем нравов, особенно если речь шла о Саймоне.
