Привезешь им акацию в семенах – будь уверен, все родственники-камчадалы очень обрадуются новинке, посмотрят на тебя красивыми глазами и приспособят акацию к настаиванию на спирту.
Мой камчадальский родственник Михаил считает итальянские рестораны идиотизмом. И не скрывает этого.
Зато любит собирать яйца птиц, вися вниз головой над пропастью. На скале, под которой волны бьются в стылую крошку.
Один раз взял и меня с собой.
Шрам под левым глазом у меня от какого-то пернатого демона. Демон хотел выклевать мне глаз, но промахнулся и заорал так, что даже я огорчился, что демон промахнулся.
Потом на меня срали целыми облаками всякие морские птицы.
Потом я сорвал ногти и расшиб колено.
Потом Михаил угощал меня макаронами и сообщил, что итальянские рестораны – это идиотизм.
Подкатывая к себе веточкой закопченное на углях пятнистое яйцо, я с Михаилом соглашался.
Ветер сносил туман с вершины клочьями. Моросил дождь.
Камчадальские родственники мои – очень гордые люди.
Мы шли как-то с моими двоюродными братьями по грудам гниющих водорослей. Потому как собирали эти водоросли. И наткнулись на группу людей-камчадалов, но из другого поселка.
Два чужих камчадала тащили за ноги третьего. Районный врач, директор школы и председатель поселкового совета. Тащили районного врача. А председателя при этом еще и тошнило.
Увидев нас, трое чужаков отвернулись и закурили. Пробовал закурить даже районный врач. А ему это было трудно – он без штанов путешествовал, на куске брезента.
Все трое от нас отвернулись.
Я поздоровался. Не ответили.
Мы с братьями отошли.
– Наверное, им неудобно, да, стыдно, наверное, да? – спросил я участливо.
Братья с жалостью посмотрели на мою городскую порченность:
– Они к нам и на танцы не ходят, считают, что мы бережные. Дикие, значит. А у них техникум.
Я все-таки в семинарии учился, мне легче. А вот неподготовленному совестливому человеку сейчас, конечно, тяжело. Везде ему видится какая-то «его вина».
Стоны про вину характерны для большинства моих знакомых. У каждого из моих знакомых есть вина, и в этой вине они каются. Смотрю на все это дело с любопытством сытого зяблика.
Я получил кое-какое классическое образование. И прекрасно знаю, что вот у русских людей «вина» – это мама моя, мама! Это все! Это корень! Русские покаяние и раскаяние не различают в своем эмоциональном вихре постоянном, настолько все навыворот.
А у европейцев вина есть производная от «хюбрис» – умышленного злодеяния твоего, и производная от «кульпа» – непредумышленного твоего злодеяния. Каются публично в непредумышленном. А в предумышленном – не каются. То есть разбираются в составе вины, в ее качестве, сорте, взвешивают на руке, раскладывают, заворачивают, разворачивают…
А для камчадалов любая твоя вина – это прямая вина соседей. Или бога. Или бога соседей. А страдать из-за вины надо потому, что за правильное страдание перед Пасхой в церкви давали вкусный сахар.
Для русских вина – это занятие, для европейцев – упражнение, для камчадалов – ветер уносит прочь дым от костра.
Получил СМС: «Оу, сынуля…»
Ошиблись, бывает.
Второе СМС: «Оу, сынуля, ты такой красииивый!»
Нет, думаю, не ошиблись – мне СМС, мне!
Третье СМС: «Сынуля, эта девушка не для тебя!»
Ошиблись, бывает.
Именно так камчадалы общаются со своим единственным Богом – Христом. И именно так камчадалы верят в остальных богов удачи и сахара, когда Бог Христос спит и ничего не видит.
Я называю это «открытость сердца и улыбка душ». Семи душ из сорока двух душ камчадала.
Это старообрядческий напев. Старообрядцы не говорят «стих». Потому что «стих» у старообрядцев – это колдовское заклинание. Колдуны у старообрядцев не заклинания говорят, а «стихи читают».
Для понимания данного песнопения достаточно знать, что «остальное» у старообрядцев означает «оставшееся до конца света». Есть остальное время, есть остальные люди, даже вещи есть остальные: «дом строит остальной» – это значит «гроб себе строгает».
И живут они в остальном мире.
Многих интересует вопрос: откуда у меня такая тяга к раскапываниям, ковыряниям, извлечениям и перетрясыванию всякого и всяческого? Одновременно, не сговариваясь, многие спрашивают: отчего я так много пишу про Петербург? Отвечаю на оба вопроса одним предложением: один из моих предков (тоже по фамилии Шемякин) кропотливо трудился управляющим Кронштадтской таможней. И я через него прихожусь еще сродственником Иоанну Кронштадтскому. Его воспитанница была женой одного из моих же Шемякиных. Отсюда у меня страсть к проповедям, задорный характер и критическое отношение к графу Льву Николаевичу Толстому. Так я отвечаю на третий вопрос, часто звучащий в письмах с угрозами в мой адрес.
Этот текст написан в целях разнузданного самопиара и оплачен мной.
