Весь полет нахимовцы общались между собой солидными оперативными голосами. Такие голоса должны звучать по богатым адмиралтействам, в дубовых залах с чуть выпуклыми наружу окнами, над картами с обозначениями броненосных соединений. Под шорох подобных голосов линкоры когда-то начинали слепо водить главными калибрами.
Когда рядом вымуштрованные люди, чувствуешь себя нескладным штафиркой. Вздыхаешь. Сидишь с торчащей напряженной шеей и ругаешь себя за то, что когда-то свернул не на ту дорожку.
Я думаю, что сейчас я был бы хоть даже и генерал-майором для начала. Или, напротив, стоял бы в карауле с полуоторванным одиноким погоном с единственной крошечной звездочкой. Кругом была бы полярная ночь, боязливые, встрепанные ледовитым ветром волки смотрели бы в окно караулки, а я с седой бородой до пояса и зажелтелыми кудрями из-под случайной бескозырки свято и прямо караулил бы телефон страшной полярной связи. Один на острове третью навигацию.
Зная меня, выбрать третий вариант развития событий сложно.
Обратно (так получилось, и не спрашивайте, как получилось) летел лоукостером «Победа».
Полет сразу же задался. Еще на земле. Два раза бегал в кассу, чтобы допустили к полету. Рядом какой-то гражданин доплачивал за багаж. Предложил гражданину сдать в багаж спутницу, а женой в 57 кг весом объявить перед Господом чемоданчик свой. Посадить чемоданчик с собой рядышком и, демонстративно милуясь, долететь до места назначения. Ныне времена такие, что попрекать некоторой странностью в выборе сожителя не должны. Жене же и в целлофане будет нескучно с прочими грузами лежать, если удастся распространить мою идею среди прочих.
Убедить до конца не удалось, потому как из кассы меня погнали в другую кассу. Обернулся на бегу, супруги смотрели друг на друга, как бы узнавая себя с другой, что ли, стороны.
Прибавил ходу.
После лаяний у кассы и просовывания в окошко выразительного лица, конечно, стал совсем опаздывать. К посадке гнал на всех парах.
Прижимая к груди портфель, вошел, вновь опоздавши, в салон. В салоне – исключительно зеленые штаны, красные боты, вязаные шапки, подкрученные усы, бороды, очки. Целый самолет. Все напоследок струячат в Сеть свои стильные идеи и находки. Один сразу на трех гаджетах наяривал. Видимо, вожак свирепой стаи. Как я таких называю, хипстер-секач. Остальные, впрочем, пожиже.
Прошел на свое место вольной походкой, иронично глядя по сторонам. Жаль, никто внимания не обратил. Все заняты жизнью.
Персонал на «Победе» прекрасный. Видно, что хотят пассажиров радовать – повязали на себя косынки, например. Свет включали, выключали. На малейший шорох с мест неслись с телегой со всех ног: «Мусор! У вас есть мусор!»
Открыл бутылку воды, купленной под гипнозом у тетки, стоявшей с бутербродной телегой на пути между кассами. Тут же почувствовал на себе немигающий взгляд сопровождающего члена экипажа. Пробовал пить, покашлял. Сжал бутылку в кулаке.
Свободной рукой открыл журнал из кармашка. Прямо на развороте: «Как нам сберечь самолет?» Прочитав информацию о том, что пассажиры обязаны сберечь самолет, решил попить снова.
Снова шипнул пробкой бутылки. И снова немигающий взгляд.
Тут свет вырубили, слава те господи. «Не отдам», – так решил.
Победой доволен.
В минуты тягостных переживаний, когда день похож на серое тяжелое пальто, я запираюсь у себя на чердаке и слушаю итальянскую оперу.
Уж не знаю, как это получилось, что все эти надуманные страсти возвращают меня в боеспособность. Помахивая двумя топорами, дирижирую оркестром, подпевая звездам.
И знаете что?!
У Верди есть такое свойство – когда он не очень любит персонажей, когда персонажи, скажем прямо, отвратительны, Верди наделяет их самой красивой музыкальной темой.
Странно, конечно, но понять можно.
Вчера по оплошности не заперли ворота и дождались гостей.
Сошел к гостям со свойственной мне простодушной суровостью, крутя над головой безмен. Вот были же раньше времена, никто ко мне не приезжал вовсе! И хоть было порой жалко переводимых под чанами с кипящей смолой дров, а все ж было это безгостевое время удивительно хорошим. Чистым таким было. Спокойным и искренним, как крынка парного молока на подоконнике.
Гости сидели напротив меня и переглядывались под моим же портретом, на котором я разрываю «Указ о вольных хлебопашцах». Тикали ходики. Оса билась о стекло.
– А знаете, какой я узнал исторический казус?! – ненатурально весело спросил у меня старший гость по фамилии Орлик, уставясь на пустой обеденный стол.
– Откуда ж… – отвечал я вполне хладнокровно, нюхая табак.
– В переводе имя Заратуштра означает Староверблюдый!
– Ах ты, боже мой! – растрогался я.
Я постоянно засыпаю в художественных музеях.
Мгновенно, только вступив в сокровищницу, я начинаю страшно зевать, глаза мои тяжелеют, мысли путаются.
Первые два-три зала меня осторожно ведут под руки, а потом бросают на какую-нибудь кушетку рядом со смотрителем и уходят в царство тонких наслаждений.
