Кьярра вздохнула и покорилась.
Должен отметить, глазомер у меня недурен: почти все вещи пришлись ей впору. И намучился же я, объясняя, как что надевать и застегивать… Ну почему Кьярра не могла оказаться мальчиком? Увы, мироздание снова ничего не ответило на мой безмолвный вопрос. Как обычно, я давно привык к его молчанию…
— Ужас как неудобно, — сказала Кьярра, осторожно сделав несколько шагов в новой обуви.
— Жмет?
— Не знаю, — ответила она, прислушавшись к своим ощущениям. — Просто неудобно. Будто стою на камне и вот-вот упаду.
— Ну извини, дамской обуви без хотя бы маленького каблучка я не нашел. Мог взять на мальчика, но такие ботинки с платьем выглядели бы слишком экстравагантно. А шить на заказ некогда.
Я подумал и добавил:
— Придется тебе держаться за меня, чтобы не спотыкаться и не потеряться. Выглядеть будет достоверно с учетом твоей легенды. Люди с такой болезнью часто боятся шума и тем более толпы.
— Ты же не любишь, когда тебя трогают, — напомнила Кьярра и снова обошла вокруг стула, придерживаясь за спинку.
На этот раз получилось заметно лучше. Ее хотя бы не шатало на ходу, как пьяного матроса.
— Мало ли чего я не люблю… Ради дела потерплю, не облезу.
— Я постараюсь не обжигать, чтобы ты не облез, — пообещала Кьярра.
Кажется — вот только привык к этой ее непробиваемой серьезности, и опять… На этот раз, впрочем, я не стал объяснять, что именно имел в виду. Сам виноват: зарекался ведь выражаться при ней исключительно однозначно!
— Ну вот, — сказал я, нахлобучив на нее дорожную шляпку и завязав ленты под подбородком. — Теперь ты похожа на благонравную девицу. Взгляни в зеркало… хотя нет, постой. Надеюсь, ты знаешь, что это такое?
— Конечно! — возмутилась Кьярра. — Мама рассказывала. И свое отражение я видела. В воде. Зеркал у нас не было.
— Замечательно, — искренне сказал я. — Не обижайся, я предпочел перестраховаться. Некоторые люди из глуши, которые тоже видели себя только в какой-нибудь луже или начищенном котелке, пугаются, когда видят хорошее зеркало. Отражение слишком уж похоже на настоящего человека, того и гляди, выйдет навстречу. Или того хлеще: заменит оригинал…
— А так бывает?
— Об этом страшные сказки рассказывают.
— Тогда ничего, — решила Кьярра. — Сказки часто про то, чего на свете не бывает.
Меня подмывало спросить, о чем рассказывают на ночь матери маленьким дракончикам, но я удержался: она ведь примет это за чистую монету и примется вспоминать, а сейчас не до того. Успею еще… если не забуду.
Отражение не слишком заинтересовало Кьярру (хотя она украдкой потрогала пальцем стекло), а вот одежда…
— Зачем ваши женщины так неудобно одеваются? — спросила она, приподняв подол. — Как в этом бегать? Даже ходить тяжело!
— Так сложилось, — ответил я заученной фразой. Ну откуда я знаю, почему в незапамятные времена одеваться стали именно так, а не иначе?
— Тродда была в штанах…
— Она чародейка, ей можно вести себя не как все. А ты приличная девушка… Ну, во всяком случае, дядюшка пытается сделать из тебя такую.
«Что-то еще получится», — мелькнуло в голове, вслух же я сказал:
— Запомнила, что как надевается? Если нет, лучше спроси меня, а не напяливай абы как. Попутчики не поймут, если ты появишься в расстегнутом платье.
— Я же… это самое… — Кьярра нахмурилась. — Больная умом.
— Не до такой степени. Нелюдимость и небольшие странности простительны, а вот бегать полуголой перед незнакомыми людьми — прямой путь в больницу для помешанных, — сказал я. — А ею даже на каторге пугают, потому что с каторги сбежать можно, если повезет, но оттуда… если только вперед ногами вынесут.
— Почему?
Я мысленно дал себе оплеуху и пояснил:
— Покойников принято выносить из дома ногами вперед, поэтому так и говорят. Не спрашивай, почему, я не знаю! В другом месте их вообще через окно вытаскивают, а потом это окно забивают наглухо и прорезают новое.
— Люди странные, — в который раз повторила Кьярра. — Я буду спрашивать, Рок. Я же обещала делать, как ты говоришь.
— Когда это? — не смог припомнить я.
— Я тебе не сказала, — с очаровательной непосредственностью ответила она. — Но я так решила. Только иногда забываю. Это потому, что я не привыкла много думать, да? Дома не о чем было. Поохотилась — поспала — снова поохотилась. Вспомнила маму. И все. Когда она была, мы говорили и я думала больше. О том, что она рассказала. Она потом спрашивала, как я запомнила. Ругала, если я ошибалась. А потом ее не стало. Я сперва твердила на память все, что помнила, но оно скоро стало таким… ну…
— Как будто истерлось от повторения? — пришел я на помощь.
— Да! Как старые монеты — на них ничего не разберешь. Вот она есть, а рисунка нет. Так и слова: я их заучила, но не могу вспомнить, что они значат.
— Ты действительно одичала от одиночества, — помолчав, сказал я. — Такое случается даже со взрослыми самодостаточными людьми, а ты осиротела совсем юной. Воспоминаний у тебя мало, впечатлений — и того меньше, пополнить их негде, вот и выходит, что думать не о чем. А когда разум нечем занять, он…
— Ржавеет? — перебила Кьярра. — Как мечи?
