Динамичный триллер блистательно рассказывает захватывающую историю о честном, порядочном парне, не нашедшем своего места в сегодняшнем жестоком и коварном мире. «С волками жить – по-волчьи выть!»И вот он получил свой шанс. Фортуна ему улыбнулась. Он встал в один ряд с теми, чей хлеб – это скандалы, разбитые судьбы и боль их беспомощных жертв. Его профессией стали сенсации – кошмарные, шокирующие, ужасающие.Отчаянный одиночка попытался восстать против системы. Возможно ли такое?
Кошмарные серые стены, бугристые, как кожа прокаженного, с пятнами плесени, похожими на нарост, и покатый, каменный пол. Три метра в длину, полтора в ширину. Дощатый топчан без ножек. Его держали две ржавые цепи, прикованные к стене. Днем он складывался на скрипучих петлях и замком пристегивался к наждачной поверхности стены. Вот только день от ночи ничем не отличался. Зарешеченное крошечное окошко под потолком практически не пропускало свет. Второе окошко, на железной двери, всегда было закрыто на щеколду. В углу стояло старое ведро, пахнущее мочой. Она сидела на своем топчане с пустым остекленевшим взглядом. Красивая, хорошо причесанная, в черном облегающем платье, контрастирующем с ее мертвенно-бледным лицом. Сегодня ей позволили сидеть в дневное время. Мало того, отвели в душ и даже дали мыло, потом принесли это платье. Она просила белое. Но раз просила, то сделали наоборот. Как ей об этом не знать? Тут нельзя просить. Годы ее ничему не научили.
Лязгнул замок, тяжелая дверь со скрежетом растворилась. Надзиратель входить не стал. Она встала и направилась к выходу. Узкий длинный сводчатый коридор выглядел так же мрачно, как стены одиночки. Железные плафоны в виде перевернутых тарелок свисали с потолка на тонких проводах. На них даже не повесишься, не выдержат нагрузки. Тусклые, засиженные мухами лампочки едва освещали дорогу, ведущую в никуда. Она слышала гулкий стук своих деревянных башмаков, скрываемых от глаз длинным платьем.
В конце коридора – дверь. Надзиратель зашел первым и, гремя связкой огромных ключей, нанизанных на кольцо, открыл запоры. Толкнув дверь ногой, посторонился. Она увидела бесчисленное количество огоньков. Переступила через порог и оказалась в огромном сводчатом зале с расписанными стенами. Весь пол был уставлен горящими свечами, тысячами свечей. Между ними – тропа, с которой невозможно свернуть. На колоннах иконы, в проемах стояли гробы на козлах, покрытые черной тканью. Она не смотрела по сторонам. Там, пред аналоем, стоял он. Расстояние между ними сокращалось. Возле алтаря в золотом одеянии с Библией в руках что-то бурчал себе под нос священник. Ей показалось, будто стук ее башмаков затих и она уже не касается земли, а плывет. Он протянул к ней руки. Красавец, во всем белом, с алой гвоздикой в петлице. Он улыбался. И она улыбнулась, но тут же испугалась – пересохшие губы треснули и закровоточили.
– Я здесь, не бойся, – сказал он волшебным голосом и, взяв ее за руку, подвел к священнику.
Зазвучала музыка, затем детский хор, и низкий голос произнес:
– Венчается раба Божия Татьяна…
Она уже больше ничего не слышала. Свет озарил все пространство, ослепил ее, и она зажмурилась. Когда открыла глаза, никаких стен вокруг уже не было. Он и она стояли на ступенях белокаменного храма, в голубом небе летали сказочные птицы, впереди простиралось поле цветов, спускающееся к широкой извилистой реке, где их ждала ладья с надутыми белыми парусами. По полю бегали дети, курчавый светловолосый мальчик играл на свирели. Он положил ей руку на талию и прижал к себе. Райское блаженство оборвал тошнотворный плевок выстрела, прокатился эхом, и все вокруг почернело. Пуля попала ему в сердце. Белый фрак начал багроветь. Он падал. Она хотела его удержать и не смогла. Закричала, но из горла вырвалось лишь хриплое шипение.
Она вздрогнула и проснулась. Сердце колотилось так, будто пыталось сломать ребра, не хватало сил даже пошевелиться, по лицу катились капельки пота. Все тело было мокрое.
– Кошмар, – прошептала она. – Кошмар. Когда же это кончится?
Таня раскинула руки и повернула голову. Стрелки будильника приближались к половине второго. Судя по яркому солнцу за окном, сейчас день, а для нее – утро. Лучше вообще спать не ложиться, во время сна она устает больше, чем за день. Боженька на нее прогневался. На тумбочке возле часов стояла ваза, полная чайных роз – Таня не любила красных цветов.
Спальня, выполненная в бело-кремовых тонах, с золочеными канделябрами и люстрой из богемского хрусталя радовала глаз. Огромные окна никогда не зашторивались, здесь всегда хватало света, даже с избытком.
Ей стоило немалых трудов, чтобы встать. Она сбросила ноги с огромной кровати на белый мех пушистого ковра и скинула мокрую ночнушку. Подошла к трюмо, взяла щетку и расчесала длинные, до лопаток, густые каштановые волосы. Хозяйка богатых апартаментов любила зеркала. В пятикомнатной квартире их было немало, огромных, всевозможных форм, в золоченых рамах. Тут нечему удивляться: пока молода и красива, можно любоваться собой.
