Вечером ходили слушать музыку. Позади Музея янтаря, в розарии, играл камерный оркестр. Отец музыку не любил, но на концерты ходил и пластинки покупал. «Культурный человек обязан…» Дальше у отца шел список «обязанностей»; классическая музыка стояла под номером три, после чтения художественной литературы и знания иностранного языка. Откуда у отца, родом из русско-татарской деревни на Урале, сложился этот список, отец, кажется, и сам не знал. Кстати, художественную литературу он почти не читал – только по специальности; а иностранный – английский – был у него в таком состоянии, что, когда он попытался помочь Алику с домашним заданием, как говорила потом мама, было неясно, кто кому объясняет.
А вот Алик музыку любил; он и в музыкалку пошел по собственному (подчеркнуть) желанию и выбрал флейту. Устав иногда от линейных уравнений, ставил Баха или Генделя, «подвякивал» им на флейте. Но в этот вечер в розарии, под небом, музыка почему-то не слушалась.
– Пап…
– Что?
– А для чего люди загорают раздетыми?
– Считается полезно.
– А ты так когда-нибудь загорал?
– Не мешай слушать…
Но лицо у отца было такое, словно он все еще продолжал разгадывать кроссворд – память у него была фотографической.
– Когда уже мама приедет! – Алик попытался снова погрузить себя в музыку.
В перерыве отец достал «Огонек» и быстро вписал разгаданные слова. Потом вдруг потерялся. Нашелся, когда уже начали второе отделение. Прошел, сел рядом.
Ночью Алик не мог уснуть: одеяло горячее, горло болело. Перед глазами проплывали пляжные старухи. Отец тоже ворочался.
Алик проснулся больным.
– Перекупался. – Отец рылся в сумке, отыскивая аптечку.
Алик хотел объяснить, что дело не в этом. Но промолчал, перевернулся на другой бок. Отец сказал, что пойдет в аптеку, и исчез. Вернулся после обеда.
– Как ты тут без меня, старик?
Вечером стало легче. Алик съел котлету и вышел во двор. Они снимали комнатку на улице с непроизносимым названием; во дворе – стол, георгины, хризантемки. Хозяйка – огромная, с голыми красными руками – что-то мыла. Отец обнял его за плечи:
– Ну как, Аль, легче? Ну, что раскис…
– Легче.
– Пойдем поужинаем. Тут есть такие кафешки…
Алик вдруг представил, как они заходят в кафе, садятся за столик, заказывают что-то вкусное – и заплакал.
– Ну, ты что? – Отец наклонил к нему лицо. Алик заметил, что отец гладко выбрит, что было с ним не часто.
Алик гулял по сосновому парку. Вспоминал Каунас – съездили туда вчера с отцом. Музей витражей, Музей чертей, готический Дом Перкунаса. «Вот бы в Ташкент такой домик», – говорил Алик. (Один раз они сбежали с урока и полезли на руины католического костела искать клад; руины, конечно, тоже были исторические, но не такие, как Дом Перкунаса; пахло мочой, и не было никакого клада.) Потом ездили смотреть Чюрлёниса: в списке отца, чем должен интересоваться культурный человек, живопись стояла под номером четыре. Отец ходил от картины к картине, отбывая перед каждой полуминутную повинность. Алику понравилось, как художник изображал замки, море и сосны. Теперь в парке за каждой сосной ему виделась древняя башня или колокольня.
– Осточертело мне там всё. А бросить – как?
Алик остановился. Голос отца. За той сосной. Отец сидел на земле. Две бутылки пива, рыба. Напротив полулежала женщина. На ней был спортивный костюм, но Алик ее сразу узнал.
Старуха с дикого пляжа.
– Что хотел, то и получил, – сказала она, еще не видя Алика. И отхлебнула из горлышка.
Он слышал, как отец вошел, чиркнул молнией на куртке. Щелкнул включателем. Стащил джинсы, отпинал их куда-то. Затрещала раскладушка. Запахло потом, пивом, копченой рыбой.
– Не спишь?
– Сплю.
– Это Вера… Вера Сергеевна.
– Какая Вера Сергеевна?
– Такая. Моя бывшая жена. Из Новосибирска. Тоже отдыхает здесь. Случайно встретились.
Алик все еще лежал лицом вниз и дышал в подушку.
– А ты знаешь, где я ее видел?
– Знаю. Она сказала. Узнала тебя.
Алик отлепил голову от подушки, сел:
– Нет… Она же такая старая!
– Одного со мной года.
– Пятьдесят один?
– На вот, помажься, от комаров купил. Прошлой ночью всего изгрызли. Что насупился? Да, когда женщин не любят, они начинают быстро стареть. Да и мужчины тоже…
Алик втирал в себя жидкость от комаров.
– Ноги смажь тоже, они ноги любят.
– Пап… А наша мама в пятьдесят лет будет… другая?
– Другая, – зевнул отец. – Если мы ее будем любить.
– А если нет?
Через три дня прилетела мама, веселая, подстриженная. Сходили в ресторан «Габия». Маме в Паланге все нравилось, особенно температура воздуха – после Ташкента. Ходила, всем интересовалась, фотографировала своим «Зенитом». «Я на минуточку!» – и исчезнет. Возвращалась или сфотографировав что-то, или с покупками. Сразу купила темные очки, янтарные бусы и шлепки с бабочкой.
– А это дорога куда? – поинтересовалась, когда шли купаться.
– На дикий женский пляж, – ответил отец.
– Дикий? В каком смысле?
Отец объяснил. Алик разглядывал песок под ногами.
– Обалдеть… И что, разрешают?
– Мама, идем… – потянул Алик.
– Я на минуточку!
